Ветер на груди Скал

- С возвращением, господин. Ричард Окделл, тан Надорский, пристально взглянул на сидящего на медвежьей шкуре у камина кэнналийского пленника. Вот странность, этого южанина северный холод как будто и вовсе не смущает. Сидит, накинув красно-черный надорский плед по своему кэнналийскому обычаю, только лицо наружу. Глаза синие, как два горных озера, да еще и подведенные густо, будто в кэнналийском гареме. И чем только? Сурьмы в замке не водится. Уголь берёт, не иначе. И сейчас эти подведенные глаза смотрят на Ричарда жадно, пристально, ничего не упускают. Ни густых русых волос, по обычаю заплетенных в косы, ни меховой накидки, ни складок килта, и наполовину не скрывающих сильных мускулистых ног. Даже не по себе становится от этого взгляда, но признаваться в этой постыдной слабости Ричард не желал даже самому себе. - Зачем тебе глаза чернить? - спросил он. - Тут не гарем. А солнце здесь, в Надоре не такое, чтобы слепить глаза. - Я знаю. Но это, - кэнналиец многозначительно повел глазами, - не только от солнца, господин. - От чего же еще? - От дурного глаза. Ричард хмыкнул. - Ты странный, Рокэ. Кто на тебя здесь дурным глазом посмотрит? И правда - зачем надорцам коситься на того, кого сами же и привезли тану в подарок?. Кэнналиец вдруг улыбнулся. - Если ты разгневаешься на меня, господин, один твой взгляд меня на месте убьет, как не беречься? - С чего мне на тебя гневаться? - Ричард скинул с плеч накидку и, подойдя ближе, опустился рядом с кэнналийцем на бурый медвежий мех. - Тебе лучше знать. Вот сейчас смотрю на тебя и вижу - хмуришься. Чем я провинился, скажи? Разве я не покорен тебе? Разве пытался сбежать? Или, - голос скатился в жгучий шепот, - руки и губы мои так неискусны, что не согревают тебя в ночи? - Вот уж в этом никогда тебя не обвиню, - невольно усмехнулся Ричард, придвигаясь ближе, и чувствуя, как руки кэнналийца привычно разминают плечи, ласкают шею и будто бы между делом стягивают ткань рубашки. В этом деле Рокэ и впрямь искусен - только коснется, и жар уже бушует под кожей, горит ли рядом огонь или нет, но ни меха, ни славный родовой тартан Окделлов уже не нужны, так долой их, пусть ласковые и коварные руки гуляют по телу вольно, пусть алые, как гранатовые зерна, губы, льнут, пытаясь обогнать прыткие и легкие пальцы, пусть густая волна черных волос рассыпается, согревая блуждающие в них пальцы, а синие глаза туманятся отражением северного тана и сладкой истомой, пронимающей до костей сплетенные друг с другом тела... Но сейчас Ричард, вздохнув, чуть отстранился: - Скажи мне, Рокэ... - Да, господин? - удивленно встрепенулись длинные ресницы. - Ты бывал в Алвасете? - О, - на алых губах заиграла улыбка, - Алвасете - моя родина, да благословит ее Анэм во веки веков! - Вот как? - Ричард помедлил, лаская рукой волосы пленника, и будто ища что-то в близких синих глазах. - А доводилось ли тебе видеть султана? Рокэ даже вздрогнул. - Видеть? О, что ты, господин, султана Кэнналийского не может видеть никто! Его лицо всегда скрыто, ибо недостойный смертный взор не может осквернять собой воплощенный образ Анэма! - Не странно ли это - не знать, как выглядит твой правитель? - серые глаза были полны удивления. Рокэ снова улыбнулся северной наивности. - Если никто из нас, недостойных, не знает, как выглядит султан - кто поручится, что сейчас, в эту самую минуту он не озарил нас своим присутствием? Что любой из нас сейчас не идет рядом, не говорит с ним, что его божественный взор не следит за делами каждого из нас? А раз так - любой будет стараться делать своё дело и вести себя так, как подобает, дабы не оскорбить словом или делом дыхание Анэма на земле! - Надо же, - покачал головой Ричард. - Что ни говори, в Кэнналоа странные обычаи. - Но позволь своему рабу узнать, почему ты спросил о них, господин? - Видишь ли, Рокэ, - усмехнулся Ричард, - Мне приходилось слышать, что у султана Кэнналоа есть нечто, что отличает его от простых смертных. По крайней мере, в Кэнналоа. - И что же это? В синих глазах искрой блеснуло удивление - похоже, Рокэ никак не ожидал, что в ответ на его вопрос клетчатый надорский плед начнет сползать с него, стянутый сильной и бесцеремонной рукой северянина. - Что это? - переспросил-выдохнул Окделл в обнажившуюся шею, так легко высвободившуюся из воротника рубашки, льняной, совсем непохожей на тончайшие кэнналийские шелка. - Я скажу тебе, Рокэ. Ходят слухи, что у султана Кэнналоа... Слова оборвались, а Рокэ невольно вскрикнул - так жадно впились в его шею жесткие жадные губы тана Окделла. - Ах, господин... - простонал он. - Молю тебя, еще! Влажный язык скользнул по уже наливавшейся розовостью отметине. - Рокэ, - ласково прорычал Ричард, клеймя покорную шею кэнналийца новым поцелуем, - говорят, что у султана Кэнналоа не смуглая кожа, как у всех кэнналийцев. Она бела, как зимний снег, как яблоневый цвет по весне, и никакое солнце не может заставить ее потемнеть, потому что эта белизна - дар богов. Знак того, что в жилах владыки Кэнналоа течет кровь Анэма. И раз эта кожа так бела - на ней так ярко должны гореть следы поцелуев! Вот таких, вот таких поцелуев, Рокэ! Кэнналиец застонал, запрокинув голову, сжимая широкие литые плечи Ричарда. Его горло розовело меткой беспощадных губ и, кажется, звенело от низкого жаркого шепота: - Ведь это правда? Скажи мне, это правда, Росио Аль'ва султан Кэнналоа? Исцелованное горло заходило ходуном от тихого смеха. - А ты догадливее, чем кажешься, тан Надорский. Слухи летят быстрее птиц. - И какой же птицей ты прилетел сюда? - Над Кэнналоа летел вороном, в Надор прилетел ласточкой... Хотел взглянуть на того, кому Лит, брат праотца моего оставил щит этого мира и твердь земную, как мне Анэм оставил его дыхание. Если Скалы не идут к Ветру, то Ветер прилетит к Скалам. Так говорят у нас. - Но Ветер любит играть и с Волнами, - прошептал Ричард, - и бушевать в бурю, когда сверкают Молнии. - Ветру привольнее на широкой груди у Скал, мой господин, - голос Рокэ - Росио был тягуч и сладок, как бесценный вересковый мёд, сочащийся сейчас золотыми каплями на обнаженную грудь Ричарда. Тан не сдержал улыбки. Решив побаловать пленника надорским лакомством, он и представить себе не мог, как именно тот предпочтет лакомиться. Вязкая сладость растекалась по груди, пока серые затуманенные глаза смотрели на склоняющегося пленника, жадные губы которого охватили залитый мёдом сосок, вбирая, втягивая, жадно посасывая. Ричард застонал. Конечно, это ощущение было ему не в новинку. Надорцы издревле выказывали почтение тану, приникая к его соскам, уподобляя себя младенцам, которых тан ограждает и питает, как заботливая мать. И когда Рокэ впервые пожелал последовать "дикому северному обычаю", спорить не стал. Но и подумать не мог, что Рокэ сделает это так, вымазав его грудь бесценным вересковым медом и жадно слизывая его сладость со стремительно твердеющей плоти, дразня языком, вбирая губами, словно грудь правителя Надора для него много слаще верескового мёда. Росио Аль'ва упивался этой сладостью, думая о том, что мёда в подаренном Ричардом горшочке осталась ровно половина. А это значит, что он вполне может еще задержаться на суровом Севере. Хорхе, вернейший из верных позаботится о делах Кэнналоа, ведь скрывать лицо, являясь перед людьми вместо повелителя, он привык давно. А у самого повелителя Кэнналоа будет время, чтобы узнать, в самом ли деле так явны следы безумных северных поцелуев на его белоснежной коже, даре Анэма своему воплощению на земле.