Мириады звёзд над головой и несколько пережитых кошмаров.

      Он тонет, тонет и ещё раз тонет в этом океане; таком горько-солёном, что до ужаса неприятно, но забивает дыхательные пути до отказа, когда он разевает рот в попытках получить хоть малейшую часть кислорода, но тем самым лишь лишается того малого, что было, без способности вернуть потерянное, что стоит ему жизни.       Он тонет каждый раз, как бы не старался предотвратить этого: всё равно чувствует холод и горько-солёную воду, заполняющую лёгкие. Настолько часто, что это становится в каком-то роде ожидаемо, привычно, но оттого не менее ненавистно, устрашающе и до трясучки морально истощающе.       Который раз он просыпается ночью в слезах? И не сосчитать уже. Спокойное, умиротворённое выражение лица Тойи, мирно сопящего всего в нескольких десятках сантиметров от него отлично от выражения Акито, пестрящее совсем не спокойными эмоциями и залитое горячими слезами, а оттого выглядит гораздо более привлекательнее, чем его, пусть и в зеркало он себя не видел. Он старается вести себя как можно тише, когда встаёт но, кажется, успевает несколько раз всхлипнуть на вдохах, из-за чего обеспокоенно оборачивается, но, увидев, что парень всё также спит, с облегчением тихо выдыхает, поправляет на том одеяло и бесшумно выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь и одновременно утирая слёзы запястьями.       Акито ненавидит эти ночи, эти кошмары — точнее, он один — , эти пробуждения, эти слёзы, но в последнее время сон становится всё более неспокойным, а желание будить Аояги из-за этого по-прежнему не появляется; сколько бы парень не думал о том, как же его это достало и в следующий раз всё-таки стоит сипловатым голосом пробормотать чужое имя, разбудить тем самым — взять грех на душу —, объяснить ситуацию и, наконец-таки, найти утешение своих слёз в этом спокойном и до жути прелестном парне, вцепиться в плечо, выплакать все слёзы, что только есть; однако, как только Акито вновь просыпается в полвторого ночи, задыхаясь, осознаёт, что нет, он не будет будить своего парня по таким пустякам, вновь отсидится на балконе, успокоится и вернётся в кровать к рассвету, так ни разу глаз и не сомкнув.       Как и сейчас: рыжий, заскочив на кухню за стаканом воды, выходит на балкон и сдавленно вздыхает, приподнося стакан к сухим, обкусанным губам и выпивая сразу половину.       Вроде, становится легче. Он вытирает вновь успевшие подступить слёзы, невольно окунаясь — как иронично — с головой в воспоминания о кошмаре, и всё тело пробирает дрожь, что с лёгкостью можно было бы списать на прохладный ночной ветер, овеевающий фигуру юноши, однако это будет чистой, ничем не прикрытой ложью, оттого не менее приятной, нежели действительность, в которой Акито начал уставать существовать.       Прохладный ветер освежает. Заставляет почти отключиться от реальности, уйти в свои мысли, пока из грёз его не вырывают тихие, но почему-то с особой громкостью звенящие в ушах Шинономэ шаги позади.       Чёрт, чёрт, чёрт. Он разбудил Тойю.       Акито не решается повернуться полностью: так будет меньше вопросов к его помятому виду; Тойя остаётся в проёме. Акито набирает в лёгкие воздуха и начинает диалог первым:       — Я тебя разбудил? — Голос звучит как можно более беззаботно. — Прости. Возвращайся в постель, я ещё немного постою и присоединюсь к тебе.       — Почему ты не хочешь поговорить со мной об этом? — Аояги игнорирует его слова, отлипает от косяка и подходит к рыжеволосому парню, разворачивая его к себе полностью и кладя ладони на плечи, несильно сжимая. — Я давно заметил то, что ты просыпаешься по ночам и уходишь на балкон, но я думал, что ты в скором времени расскажешь мне о том, что тебя тревожит. Расскажи мне, из-за чего ты не спишь по ночам, Акито. — Чужой мягкий, спокойный и за монолог ни разу не дрогнувший голос, кажется, пробирает до глубины души, заставляет закусить губу и выдохнуть, а после уйти в раздумия на полминуты, чтобы в итоге выдать скомканное:       — Ничего особенного, Тойя, всё нормально. Не беспокойся обо мне... — Кажется, он хочет сказать что-то ещё, но его перебивают, сильнее сжимая плечи.       — Нет. Сейчас ты, Шинономэ Акито, идёшь со мной в комнату и рассказываешь о всём, что тебя беспокоит. И отказы я не принимаю. — И Шинономэ Акито, немного погодя — опешил от чужой серьёзности и резкости, — ведётся на этот строгий голос, кивает и покорно идёт вслед за его парнем в спальню. Там Тойя усаживает его и садится напротив, аккуратно обхватывая чужие руки и прекращая движения, тем самым обозначая зелёный свет началу разъяснений Акито.       И он рассказывает. Рассказывает о кошмаре во всех подробностях, о том, с какой частотой этот самый кошмар начал снится ему сейчас; особое внимание уделяет своим чувствам, под конец не сдерживая слёз, новым потоком устремившихся с глаз. Аояги внимательно-привнимательно слушает его, а потом прижимает к себе, и, поглаживая по голове, шепчет: «Дай волю своим эмоциям сейчас. Всё будет хорошо, мы найдём способ, как избавить тебя от кошмаров.» Акито хочется ему верить, и он не видит причин не делать этого.       На часах три ночи — начало четвёртого, — когда парень чувствует, как рыжий ослабляет хватку, а его дыхание выравнивается, больше не прерываясь всхлипами, раздирающими сердце Аояги. Гадать долго не приходится, чтобы осознать, что тот уснул, и Тойя как никогда рад этому, ложится в более удобную позу и также меняет её Акито на более удобную; тот, слава богу, не просыпается, на что определённо способствует усталось и отсутствие нормального сна в течение продолжительного времени.       Завтра выходной, потому Тойя выключает любые будильники, чтобы Шинономэ — и сам Аояги заодно — наконец-таки смог выспаться, не подскакивая в полвосьмого. На последок он накрывает их обоих одеялом, целует чужой лоб, отодвинув в сторону рыжие прядки и прикрывает глаза, совсем скоро засыпая.       Теперь они точно найдут способ бороться с кошмарами Акито, но пока им двоим необходимо хорошенько выспаться в сопровождении только нежных, полных любви, ласки и нежности сны.