Обретая надежду

Девочка-солнце больше не светит. Погасла. Выгорела. Взорвалась и рассыпалась. Ее глаза были созданы сверкать смешинками и искрить счастьем, а не истекать солью от боли. Ее губы предназначены для звонкого смеха и нежных, теплых поцелуев, а не разрывающего, мучительного крика до сорванного голоса. Ее кожа должна быть карамельной с шоколадными крошками по всей поверхности, и слегка краснеть на щеках, когда очередной поклонник говорит комплимент и зовет на свидание. Вместо этого она бледная с едва различимыми пятнышками, которые не повернется язык назвать веснушками — отметками солнца, счастья и беззаботности, тут и там видны кроваво-красные, иссиня-фиолетовые, желто-черные следы, и, кажется, только тронь — разорвется. Ее волосы — когда-то жидкая медь с отблесками солнечных лучей, медовым ароматом и гладким совершенством, сейчас — кровавая ржавчина, спутанная клубком змей и потерявшая всякий намек на идеальность. Мой круциатус слабый и безвольный, потому что бить изломанных — последнее, что бы я смог с глупым улюлюканьем и жесткой улыбкой. Воспитание не позволяет, поэтому меня удивляет, что все эти сумасшедшие наводнившие замок —аристократы и чистокровки — по сути лишены всякого достоинства и чести. Но вот Алекто берет все в свои руки и посылает луч в Уизли. Этот крик звучит в ушах набатом, и мои короткие ногти вскрывают кожу ладони — так сильно я сжал палочку. Не о таком седьмом курсе я мечтал, поступая в Хогвартс, не о такой реальности мы с друзьями мечтали, смеясь и распивая украденный у предков летом огневиски в гостиной факультета. Бросаю быстрый взгляд на Панси, она бледная как снег, круги под глазами говорят, что она тоже не спит, а взгляд пустой и направлен прямо в распахнутые в припадке боли глаза Долгопупса. Никто не узнает, но в голове она произносит раз за разом: «Простипростипростипрости…». Не уверен, что мы сможем выжить. Не уверен, что мы сможем жить с этим. Не уверен, что нас простят. Не уверен, что мы заслуживаем прощения. Юные змейки, в которых нет злости и желания убивать своих однокурсников, могут сами пойти на корм, если не станут делать, что скажут. Но кто будет думать об этом? Слышу новый приказ для залпа Круцио. Знаю, что если снова ударю слабо, то присоединюсь к гриффиндорцам, поэтому ловлю взгляд Уизли, нет —Джинни, и стараюсь глазами сказать, что сейчас будет больно. Думаю она поняла, так как взгляд сфокусировался, а подбородок слегка опустился — слабый кивок. Концентрируюсь на ненависти к себе, к Кэрроу, к Воландеморту и произношу заклинание. Красная вспышка прилетает ей прямо в грудь, и она кричит, тело выгибается, ногти скрипят, царапая пол. Получилось. А внутри просыпается еще больше горечи и безысходности, внутренности сводит и начинает тошнить. — Молодец, Забини! — кажется, эта извращенка, называющая себя профессором, оценила мое выступление. Я слегка ухмыляюсь на ее замечание, но продолжаю смотреть, пока остальные продолжают пытаться кинуть круциатус в свою сегодняшнюю жертву. Глаза Джинни закатываются, она хрипит, слезы прочерчивают дорожку по виску и скрываются в волосах. — На сегодня хватит, думаю, эти драные кошки уяснили урок! — выдыхаю, наконец-то. — Уберите за собой. Подхватываю Уизли, закидываю ее руку на свою шею и быстро вывожу. Краем глаза вижу, что Панси делает также. Стремительно тащу свою ношу по коридору, направо, еще раз и еще, пока не оказываемся в самой неприметной комнатке, когда-то очень давно бывшей кабинетом Трансфигурации. Укладываю ее прямо на пол, слышу, как Панси, Тео и Дафна заносят и повторяют те же действия с Невиллом, Симусом и девчонкой Патил. Достаю из внутренних карманов мантии 4 флакона Укрепляющего зелья, кидаю каждому по одному. Вливаю в Уизли ее порцию — нет реакции, начинаю паниковать. Навожу на нее палочку и шепчу снова и снова: «Оживи». Кажется, помогает, продолжаю шептать и водить палочкой, ловлю рваные кашли и непонимающий гомон очнувшихся. — Да Оживи ты! — я на пределе, надежда, отчаяние, страх за нее смешались, и вспышка получилась яркой и сильной. Она дернулась и наконец открыла глаза. Оседаю на пол, по щекам текут слезы, в ушах стоит ее крик, а перед глазами пустота. — Блейз, — Панси пытается меня растормошить, но я не могу скинуть оцепенение. — Забини, — хриплый после криков голос режет слух. — Блейз. Дергаюсь как от удара, возвращаю контроль над телом, перевожу взгляд на Джинни. В ее глазах нет ненависти, нет злости и нет той пустоты, что была в кабинете ЗоТИ. Сейчас в них решимость и надежда. Мне все равно, я беру ее за руку, слегка сжимаю и все, что могу сказать: — Спасибо, что не умерла. Она смотрит в душу переплетает наши пальцы, поднимается и неуклюже прижимается к моей груди: — Спасибо, что не хотел причинять мне боль. Все замирает. Вдруг Панси театрально вздыхает, как бы сбрасывая ужас последнего урока, хлопает в ладоши, обращая внимание всех на себя. — Ну что ж, львятки, мне кажется, вам нужно надежное место, чтобы быть в безопасности. У меня есть на примете одно, вам оно знакомо. Вечером Драко отвлечет их, а вы пойдете в Выручай-комнату и будете живы. И не забудьте о младшекурсниках. Гриффиндорцы непонимающе смотрят на нее, но вроде начинают понимать, что мы не отбитые живодеры. — А как же вы? — тихо спрашивает Джинни, все ещё прижимаясь ко мне. — А нам ещё нужно отыскать свою храбрость и разгрести дерьмо родителей, поэтому заглянем на огонёк позже, — невесело шучу я. В воздухе повисла тишина и немного надежды. Девочка-солнце в моих руках снова как будто заискрилась, возвращая своё тепло и яркость. Смотрит на меня карими омутами с сомнением, страхом и … верой? И я бы хотел сказать ей так много, но пока не время. Поэтому просто: — Пожалуйста, выживи!