Режь

Джеймс казался обеспокоенным. Честно говоря, до этого момента Римус даже не был уверен, что Джеймс умеет беспокоиться. То есть, да, он волновался время от времени — например, перед важными матчами по квиддичу или перед тем, как пригласить Эванс на очередное свидание. Он волновался. Но он никогда по-настоящему не беспокоился. Казалось, у него просто не было поводов для этого — как будто все было слишком мелким и незначительным, чтобы Его Величество Джеймс Флимонт Поттер тратил свои нервы. Теперь все было по-другому, и Джеймс… Джеймс выглядел плохо. Истощенно. Его широко распахнутые за линзами очков глаза бегали из угла в угол, не останавливаясь ни на чем конкретном, кожа казалась бледнее обычного, под глазами намечались синяки от недостатка сна, и щетина… Джеймс ненавидел щетину. Едва завидев его на пороге своего дома, Джеймс вцепился в него мертвой хваткой и сжал в объятиях, как будто это было единственным, что могло удержать его на земле. Римус сжал зубы. Чужое волнение, перемешиваясь с его собственным, создавало бурлящий, взрывоопасный коктейль, разлившийся внутри его грудной клетки чем-то горячим, и он даже старался дышать потише, чтобы не расплескать его. И его все еще немного тошнило после аппарирования. Это было странное утро. Полчаса назад Римус проснулся в своей кровати на втором этаже коттеджа Люпинов, щурясь из-за лучей солнца, проникающих сквозь занавески, и прислушиваясь к беззаботному щебету птиц за окном. Двадцать пять минут назад он сидел за столом, методично размешивая сахар в кружке и пробегаясь взглядом по аннотации той книжки, которую мама раздобыла ему на днях. Пятнадцать минут назад — с легким чувством тревоги в груди — он запустил домашнюю сову Поттеров в дом, тут же бросаясь отвязывать письмо от ее лапки.

«Лунатик,

Бродяга сбежал из дома.

Сохатый»

Теперь он стоял на крыльце чужого особняка, растрепанный, с не до конца застегнутой рубашкой, потому что у него на самом деле не было гребаного времени на всю эту ерунду в виде расчесок и пуговиц, когда все, о чем он мог думать, это Сириус. Лаконичность Джеймса сводила его с ума и оставляла чересчур много пространства для фантазии. — Он в порядке? — спросил Римус, когда Джеймс наконец отстранился от него. — Насколько возможно, — пробормотал Поттер, поведя плечом. — Я имею в виду, мама и папа поработали над ним, так что видимых увечий нет, но… Я думаю, ему все равно больно. — Джеймс нахмурился. — Он уже несколько дней сидит, запершись у себя в комнате, и почти ничего не ест. Я пытался поговорить с ним, но… — Он покачал головой. — Ты знаешь, он не хотел, чтобы я звал тебя. Он просил тебя… «не беспокоить». Римус шумно выдохнул, закрывая глаза и запрокидывая голову. Он чувствовал столько сумасшедшей, агрессивной, неправильной энергии внутри себя, что это почти пугало, и ему пришлось досчитать до десяти и сжать ладони в кулаки, чтобы оставаться на месте. (Волк был не согласен, волк рвал и метал, волк хотел мести, кровавой расправы, волк настаивал разобрать по кирпичику весь Лондон, если понадобится, просто чтобы добраться до Вальбурги и Ориона и придушить их голыми, блядь, руками). Единственное, что удерживало его, это мысль о Сириусе. Мысль о Сириусе, который, вероятно, хотел бы, чтобы он был рядом… который нуждался в нем, даже если не собирался «беспокоить» его. В конце концов, Сириус всегда нуждался в нем сильнее всего именно в те моменты, когда отталкивал. — Мне нужно увидеть его, — сказал Римус, двигаясь в сторону лестницы. Он смутно осознавал, что находится в чужом доме, что где-то тут должны быть родители Джеймса, что все это по меньшей мере неприлично — шастать здесь, даже не потрудившись поздороваться с ними, но… что ж, так уж сложилось, что Сириус всегда был его целью номер один. Стрелка его внутреннего компаса неизменно указывала в сторону Блэка. Он пересек коридор, мысленно упрашивая свое сердце грохотать хоть немного потише, остановился напротив одной из дверей и осторожно постучал в нее. Это была гостевая комната, в которой, как правило, Сириус жил, приезжая к Поттерам на зимние или летние каникулы, так что, скорее всего, он был прямо там и сейчас… но почему он не реагировал? — Сириус, — нерешительно произнес он, прикусив нижнюю губу. Последовало еще несколько секунд напряженного молчания, когда знакомый голос наконец спросил: — Лунатик? — Бродяга, любимый, это я… Ты позволишь мне войти? Сириус молчал. Римус прильнул к двери, отчетливо слыша чужое дыхание — быстрое и поверхностное, взволнованное. Он закрыл глаза и с силой потер веки пальцами, пытаясь прогнать оттуда картинки с Сириусом, плачущим и окровавленным, явившимся на порог дома Поттеров среди ночи, потому что ему больше некуда было деваться, потому что его родная семья издевалась над ним и выжила его из собственного дома. — Я… то есть… да, конечно. Римус осторожно нажал на дверную ручку, толкая дверь, его пальцы подрагивали от волнения и от всей той злобы, что продолжала, потрескивая, проноситься по его жилам с безумной скоростью. В комнате стояла абсолютная темнота — каким-то образом даже дневной свет не просачивался через шторы, — и Римусу пришлось остановиться на мгновение, чтобы дать глазам привыкнуть. Затем он осторожно закрыл за собой дверь, стараясь не создавать лишний шум, чтобы не напрягать этим Сириуса. — Мне жаль, что Джеймс потревожил тебя, — сказал Сириус, его голос звучал приглушенно и невыразительно, и сердце Римуса упало в то же мгновение. Сириус звучал так… непохоже на себя самого, как будто бы он, вмиг потеряв всякую яркость, стал лишь бесплотной тенью себя. Это было нечестно. Сириус никогда не должен был звучать… так. Он должен был быть громким, заполняющим собой все пространство, он должен был рассказывать глупые шутки и хохотать из-за них с сумасшедшим блеском в глазах, он должен был петь песни, промахиваясь мимо всех нот и не заботясь об этом ни одной лишней секунды, он должен был читать Римусу вслух его любимые истории, делая голос мягким и бархатистым, когда они лежат в объятиях друг друга за закрытым пологом, он должен был стонать, извиваясь под руками и губами Римуса глубокой ночью за заглушающими чарами. Что угодно, только не шепот. Шепот ему не шел. — Ты же знаешь, что я хочу быть здесь, Сириус. Я всегда хочу быть рядом с тобой, — сказал он спустя секунду молчания. Сириус ничего ему не ответил, так что, помолчав, он неуверенно добавил: — Если, конечно, ты хочешь, чтобы я здесь был. — Я всегда рад видеть моего Лунатика. Римус слегка улыбнулся его словам, радуясь, по крайней мере, тому, что его не собираются прогонять, и ощупью двинулся вперед, к кровати. Послышался тихий шорох — Сириус сместился, чтобы дать ему пространство. Римус воспользовался этим, устраиваясь рядом с ним. Несколько минут они провели в молчании, просто сидя рядом, на расстоянии вытянутой руки. Римус чувствовал Сириуса рядом с собой, слышал его дыхание и биение сердца, его запах, ставший родным за долгие годы, проведенные вместе — как друзья и, с недавних пор, как возлюбленные. Еще никогда в жизни ему не было так мучительно сложно удержать свои руки на месте. Тысяча вопросов крутилась у него на языке — и ни один из них он не решался задать, слишком боясь напугать Сириуса своей навязчивостью. — Как ты заколдовал окна? — спросил он вместо этого. Сириус фыркнул от неожиданности. — Ладно тебе, Лунатик, это же элементарно. — Я не могу припомнить ничего подобного. — Ты просто думаешь не в том направлении. Не то чтобы это так уж странно; из нас двоих именно я всегда был самым креативным в магии. — Да, конечно. — Римус закатил глаза, даже не пытаясь побороть широкую улыбку, исказившую его лицо. — Ты такой креативный, изобретательный и талантливый, Бродяга. Сириус хмыкнул: — Продолжай. — Красивый, умный, смешной, сексуальный и в целом неотразимый… — Римус на секунду замолчал. — И я безумно скучал по тебе. Сириус прерывисто выдохнул. Римус протянул руку в его сторону и, нашарив ладонь, лежащую поверх одеяла, коротко сжал. Затем он поднял другую руку, касаясь его плеча и осторожно поднимаясь выше, к лицу, кончики пальцев привычно погрузились в шелковистые волосы, когда Сириус вдруг… отшатнулся. В темноте Римус мог различать лишь очертания его силуэта, но даже этого было достаточно, чтобы заметить, как далеко он отодвинулся. — Сириус, — глухо пробормотал Римус, тут же останавливая себя, потому что у него не было права спрашивать что случилось или любую другую ерунду, потому что кое-что, блядь, случилось, потому что у Сириуса есть гребаные причины вести себя так, как он себя ведет… даже если он никогда так не вел себя раньше. — Прости, Лунатик, я просто… — Все в порядке, Сириус. Ты… ты не хочешь, чтобы я был здесь? — Нет, я хочу. — Тогда ты… не хочешь, чтобы я… прикасался к тебе? — Я хочу, Лунатик… черт! Ты же знаешь, что я всегда хочу, чтобы ты прикасался ко мне, просто… — Ты не обязан рассказывать, если не хочешь. — Нет, это… Сириус замолчал, подбирая слова, и Римус снова почувствовал это — слабый импульс, заставляющий его руки двигаться вне зависимости от него самого, от его сознания и воли, просто по привычке. Сириусу нравился тактильный контакт. Ему нравилось обниматься, держаться за руки и лежать вместе на диване. Он всегда садился как можно ближе к Римусу, прижимая их бедра и плечи друг к другу, если они были на занятиях в классе, или переплетал их ноги, пока они занимались домашними заданиями в общей комнате, или незаметно касался его пальцев своими, когда они гуляли в компании кого-то, кто не знал или не должен был знать об их отношениях. Так что, да, Сириусу нравился тактильный контакт. И ему определенно, определенно нравилось, когда Римус трогает его волосы. По крайней мере, раньше. Но Римус не знал, что с ним происходило теперь, он не знал — и поэтому не мог позволить себе делать все то, что делал раньше. Он уже попытался; это не обернулось ничем хорошим. Он сцепил пальцы друг с другом, чтобы не испытывать лишнего соблазна. — Это из-за моих волос, — сказал Сириус — спустя, казалось бы, целую вечность; Римус даже вздрогнул от неожиданности. — Из-за твоих волос, — глупо повторил он. — Что… не так с твоими волосами? — Они грязные. — Сириус старался звучать спокойно, но его голос дрогнул, и одновременно с тем что-то дрогнуло внутри Римуса, прямо посреди грудной клетки. — Она трогала их, так что теперь они грязные. Я пытался… я пытался отмыть их. Я помыл голову раз семь, может быть, восемь, не знаю. Я знаю, что они должны быть чистыми. Но я не могу, я не могу… избавиться от этого. От этого чувства. Они просто… они грязные, Лунатик. Что бы я ни делал и как бы ни старался, ничего не меняется. Чем дольше говорил Сириус, тем более бессвязной была его речь; его голос дрожал и подскакивал, буквы в словах спотыкались друг о друга, и во всем этом слышалось столько нечеловеческого, болезненного отчаяния, что Римус, казалось, мог просто захлебнуться в нем. — Все в порядке, Сириус, — сказал он, заставляя свой голос звучать ровно, потому что прямо сейчас Сириус нуждался в его спокойной, рассудительной и рациональной части, потому что не вышло бы ничего хорошего, если бы они начали паниковать вдвоем. — Все хорошо. Я понимаю. — Ты понимаешь? — с надеждой переспросил Сириус, слегка дергаясь к нему навстречу, но все еще нерешительно. — Ты правда понимаешь, Лунатик? Римус подумал о тех немногочисленных случаях, когда Лайалл неожиданно вспоминал о своей роли отца и опускался до того, чтобы похлопать его по спине, сжать плечо, взъерошить волосы или сделать что угодно другое, такое же бессмысленное, что он, вероятно, считал выражением родительской привязанности. Римус подумал о том, как каждый раз после этого ему хотелось залезть под обжигающий душ и тереть себя мочалкой до тех пор, пока его кожа не забудет об этих прикосновениях. Вероятно, это было не совсем то, с чем имел дело Сириус, но… — Я… думаю, могу представить, на что это похоже, — осторожно ответил он, хмурясь. — Я думал, что сошел с ума. — Ты не должен был так думать. — Вообще-то должен. — Сириус невесело рассмеялся. Римус нахмурился еще сильнее. — Это у нас в крови и все такое, ты же знаешь. У Блэков, я имею в виду. Не было бы ничего удивительного в том, чтобы сойти с ума, хотя я надеялся, что это произойдет парой лет позже… — Ты не сумасшедший, Сириус, — твердо и настойчиво сказал он; его тон, кажется, заставил Сириуса захлопнуть рот, что бы он там ни собирался добавить. — Просто женщина, которую ты ненавидишь, без спроса влезла в твое личное пространство и дотронулась до тебя. Любому было бы противно на твоем месте. — Конечно, она бы и не подумала спросить. Она просто… схватила меня. Она схватила меня, когда я пытался убежать. Так близко, Лунатик. — Голос Сириуса снова задрожал. — Она была так, блядь, близко. Ее рука в моих волосах. В моих волосах… — рассеянно повторил он. Сквозь темноту Римус увидел, как его рука взметнулась вверх, будто желая прикоснуться к кудрям, собранным в пучок на затылке, но замерла прямо в воздухе. Медленно Сириус опустил руку обратно, тихий скулеж сорвался с его губ. Римусу пришлось сжать челюсть и в очередной раз мысленно досчитать до десяти, чтобы успокоиться. Он не хотел показывать Сириусу, насколько он на самом деле зол прямо сейчас. Он не хотел, чтобы Сириус хотя бы на секунду подумал, что он виноват в этом. — Мы можем отрезать их, Сириус, — сказал он. — Как думаешь, тебе бы это помогло? — Отрезать их, — глухо повторил Сириус, будто бы не осознавая смысла всех этих слов до конца. — Отрезать… мои волосы? — Да, Бродяга, — мягко и терпеливо подтвердил Римус. — Твои волосы. Ты можешь избавиться от них, если ты этого хочешь. — Я… не знаю. Ты думаешь, мне… стоит это сделать? — Если ты думаешь, что тебе станет легче. Если ты думаешь, что это поможет тебе. — Римус сделал паузу. — Я не собираюсь давить на тебя. Я просто предлагаю. Если ты не хочешь, мы не будем этого делать, ладно? Сириус, казалось, погрузился в раздумья. Прошло несколько минут, прежде чем он наконец ответил: — Я доверяю тебе, Лунатик. Я не уверен, но я думаю, что это и правда могло бы мне помочь. Если… если ты так считаешь. — Тогда пойдем, — уверенно сказал Римус, вставая на ноги. Сириус осторожно сполз с кровати, и когда Римус мягко взял его за руку, он не сказал ни слова против. Римус вывел его из спальни и протащил по коридору, прямо к одной из ванных комнат. Только когда дверь за ними была закрыта на щеколду, Римус позволил себе остановиться и обвести Сириуса взглядом — быстрым, но пристальным. Он немного боялся того, что может увидеть теперь, на свету, но… Сириус выглядел по-странному хорошо. Он был более бледен, чем обычно, и разбит — с темными синяками под глазами и потрескавшимися губами, — но ничего такого, с чем он не мог бы справиться; с чем они не могли бы справиться. Гораздо более опасным Римусу представлялось то, что происходило внутри этой прекрасной головы, нежели снаружи. Сириус остановился возле раковины, разглядывая себя в зеркале с таким затравленным видом, что у Римуса сжалось сердце — он никогда не видел, чтобы Сириус смотрел на себя с такой ненавистью, с таким отчуждением. Это противоречило всему, что мир знал о Сириусе Блэке. Он взял табурет и поставил его рядом с Сириусом, просто чтобы чем-то занять свои руки и голову; затем принялся копаться в шкафчиках, выискивая ножницы — Сириус ненавидел, когда над его волосами орудовали при помощи магии (должно быть, потому, что именно так всегда поступала Вальбурга). — Ты уверен, что хочешь этого? — спросил он, демонстрируя ему ножницы, карикатурно поблескивающие в ярком люминесцентном освещении ванной. Сириус посмотрел на них, поджимая губы. Когда он снова повернулся к зеркалу, его взгляд был жестким. Он стянул с себя рубашку, а потом распустил волосы, взмахивая ими. Римус повернул кран, и Сириус быстро сунул голову под струю теплой воды, прежде чем усесться на табурет. — Давай сделаем это, Лунатик, — сказал он; его голос звучал твердо, но губы продолжали тревожно подрагивать, пока он пялился на себя в отражении. — Режь. Римус обошел его, вставая позади, их взгляды пересеклись в зеркале, и Римус кивнул ему, не собираясь выдавать своего волнения. Да и с чего бы ему волноваться? Это был не первый раз, когда они оказывались в подобной ситуации. На самом деле, они делали это как минимум несколько раз в год с тех пор, как впервые попробовали это в конце третьего курса. Сириус начал доверять ему работу над своей прической задолго до того, как они стали встречаться, задолго до того, как они обрели ту связь, которую имели сейчас. Тогда, на третьем курсе, Римус вряд ли полностью осознавал, какая честь ему выпала, каким особенным для Сириуса он был. — Я сказал им, что я гей, — произнес вдруг Сириус, по-прежнему глядя на него через отражение пустым, безжизненным взглядом. Римус глупо моргнул. — Ты… что? — Ага. — Усталый, надломленный смешок сорвался с его губ. — Это был очередной ужин, мы притворялись нормальной семьей и все такое, и в какой-то момент они снова начали унижать меня. Это началось с шутки, ну, знаешь, как это бывает обычно. Но когда я ответил им вместо того, чтобы молча проглотить это, они продолжили давить… и они, кажется, подумали, что слишком давно не напоминали мне о том, какое я ничтожество, так что мгновенно решили исправить это. Я подумал, что, раз уж я такое позорище, то мне, на самом деле, нечего терять. Так что я сказал им. «Уважаемые мистер и миссис Блэк, думаю, вам стоит знать, что мне нравится член». Видел бы ты их лица в ту секунду, когда до них дошло. Римус удивленно хохотнул, тут же испуганно прижимая ладонь ко рту. — Да, было забавно. Ну… только первые пару минут. Сириус машинально вскинул руку, но снова остановил ее в паре сантиметров от волос, прикусывая губу. Не разрывая их зрительного контакта в отражении зеркала, Римус перехватил его руку, чтобы оставить мягкий, ни к чему не обязывающий поцелуй на внутренней стороне запястья. — Я горжусь тобой, Сириус. Глаза Сириуса на мгновение расширились, будто это было последним, что он ожидал услышать, а потом вдруг наполнились слезами, и он поспешно уставился в пол, шмыгая носом. Римус осторожно отпустил его руку, позволяя ей упасть вдоль тела. Он отдал бы все на свете просто ради того, чтобы сжать Сириуса в объятиях и спрятать его от всего остального мира, чтобы никогда больше не видеть слез в его прекрасных глазах. Но это, к сожалению, так не работало. И правда была в том, что чем больше Сириус позволял себе плакать — позволял себе чувствовать, — тем легче ему становилось. Римус не мог забрать его боль, но он мог, по крайней мере, быть рядом, пока Сириус справляется с ней. — Насколько коротко ты хочешь подстричь их? — спросил он, проводя по волосам Сириуса кончиками пальцев. Обычно он не спрашивал, просто делал так, как, он знал, нравилось Сириусу; но нынешняя ситуация не была обычной от слова совсем. — Я не знаю, Лунатик. — Сириус закрыл глаза, концентрируясь на своем дыхании, его голые плечи поднимались и опускались с каждым вдохом и выдохом, по спине и груди стекали маленькие тяжелые капли. — Просто… избавь меня от них. От нее. Пожалуйста. — Конечно. Его волосы были длинными, длиннее, чем он носил обычно, — влажные вьющиеся кончики доходили до середины спины. Римус решил, что подстрижет до его обычной длины, а оттуда они смогут двинуться дальше, если придется, если Сириус этого захочет. Он принялся за дело, отключая голову, позволяя своим рукам заниматься тем, что они так хорошо умели, и это было привычно, это почти ничем не отличалось от того, как они делали это раньше; он даже мог притвориться, что они в Хогвартсе, что сейчас разгар учебного года, что они обычные мальчики с обычными мальчишескими делами, что любовь всей его жизни не выгоняли из его собственного дома побитым и запуганным. Все было нормально. Все было в порядке. Ну, за исключением взгляда, полного ненависти, которым Сириус одарил свое отражение, когда Римус — спустя минут пятнадцать молчаливой работы — прервался и спросил «Нормально?», демонстрируя Сириусу его новую длину. Его волосы едва доходили до плеч, и это был тот момент, на котором они останавливались раньше. Теперь же Сириус лишь неприязненно поморщился, посмотрев на себя. — Еще, — сказал он, вновь опуская взгляд, как будто смотреть на самого себя для него было пыткой. Римус прикусил губу, наблюдая за ним. — Ты уверен? — Лунатик, я не могу прикоснуться к ним… я даже думать об этом не могу. — Он сжал челюсть. — Я едва терплю то, что тебе приходится их касаться… Пожалуйста, продолжай. И он продолжил. И он продолжал, срезая все больше и больше, — вьющиеся черные пряди, похожие на вороньи перья, медленно падали вниз, — потому что Сириус раз за разом шептал ему «еще», когда он останавливался. Он продолжал до тех пор, пока пряди на чужой голове не стали слишком короткими, пока ножницы не перестали справляться с ними. Тогда он остановился, поднимая голову. Сириус смотрел на себя застывшим, затравленным взглядом, будто бы не в силах узнать, не в силах вспомнить, кто он такой. Его била мелкая дрожь, и слезы текли по лицу, словно он больше не мог их сдерживать. Римус наклонился рядом с ним, положив голову на плечо. Сириус вздрогнул, переводя взгляд на его отражение и моргая в попытках сфокусироваться. — Ты прекрасен, Сириус. Ты веришь мне? — Сириус отрывисто покачал головой, и Римус, непоколебимый, продолжил: — Ты самый прекрасный человек на свете, и я так горд тем, что знаком с тобой, так горд тем, что ты есть в моей жизни, Бродяга. Сириус шумно всхлипнул — и в следующую секунду зарыдал сильнее, сотрясаясь всем телом. Римус обошел его, вставая сбоку, и обнял за плечи; Сириус вцепился в его рубашку так, будто Римус с минуты на минуту мог раствориться в воздухе, если бы он не держал его. — Мои волосы, Римус, — бормотал он между всхлипами, — мои волосы… Римус просто стоял там, успокаивающе поглаживая его спину, плечи и голову, — все, до чего мог дотянуться, — пережидая, потому что это единственное, что было ему под силу. Когда его рыдания стали затихать, Римус отпрянул, но только для того, чтобы взять лицо Сириуса в ладони и посмотреть ему в глаза. — Ты самый прекрасный человек на свете, Сириус, — повторил он еще более уверенным и настойчивым тоном, — и дело никогда не было в волосах, слышишь? — Но ты так любил мои волосы, Лунатик, — возразил Сириус, его голос был хриплым и слабым, рваные вздохи все еще срывались с потрескавшихся губ вместе с дыханием. Римус осторожно повернул его лицо в сторону — так, чтобы Сириус мог увидеть их обоих в зеркале. — Ты любишь мои шрамы, Сириус? — Конечно, я люблю их. Я не могу их не любить. — Но ты бы расстроился, если бы их не было? Сириус поджал губы, размышляя всего секунду, прежде чем ответить: — Нет. — Потому что они — часть меня, но они — не я, — кивнул Римус. — Так же, как твои длинные волосы не делают тебя тобой. Ты — это ты, даже если бы ты носил на голове чучело бобра вместо волос. Сириус влажно рассмеялся, закрывая глаза. — Ты такой чертов философ, Лунатик. Римус мягко улыбнулся, целуя его в лоб, прежде чем выпрямиться. — Не лучше, чем ты. — Значит… — Сириус снова посмотрел на себя, прикусывая нижнюю губу, — тебе это нравится? — Это не имеет значения, на самом деле, — ответил Римус, снова вставая позади него и с триумфом наблюдая за тем, как Сириус касается волос ладонью — осторожно, но без прежнего страха или отвращения. Его волосы теперь были чуть короче, чем то, что обычно носил сам Римус. — Но… если тебе это важно, то да, конечно, мне это нравится, Сириус. Мне нравится все, что связано с тобой, слышишь? Я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, Лунатик, — ответил Сириус, на секунду пересекаясь с ним взглядом. — Хотя твой вкус меня удручает. Как это может нравиться? Я имею в виду… я могу видеть свои уши. Разве это не странно? — Я всегда могу видеть свои уши. — Да, ну, у тебя классные уши. — У тебя тоже. — У меня дурацкие уши! — А у меня дурацкий нос. — Мне нравится твой нос. — А мне твои уши. Сириус замер с приоткрытым ртом, видимо, не зная, что сказать, чтобы продолжить этот бессмысленный спор. Римус хмыкнул. Впервые за все это время вспомнив о существовании волшебной палочки, Римус достал ее из-за пояса и одним коротким взмахом собрал все разбросанные по полу волосы в корзину для мусора. Сириус напряженно наблюдал за его действиями, обнимая себя за плечи, но, поймав его взгляд, уверенно кивнул. Римус снова взмахнул палочкой — волосы воспламенились и исчезли в то же мгновение. Плечи Сириуса медленно опустились. Он тихо выдохнул, стирая с лица дорожки слез. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Римус, убирая палочку. Сириус помолчал пару мгновений, задумавшись. — Чистым. Легким. В безопасности, — в конце концов ответил он, поднимая на Римуса мутный, заплаканный взгляд. — Спасибо. И… прости за всю эту… — Я не принимаю извинений, Сириус. — Нет? Римус покачал головой, слабо улыбаясь и стараясь звучать мягко: — Тебе не за что извиняться передо мной. Все в порядке. Давай, пойдем отсюда. Он протянул ему руку, и Сириус, не долго думая, переплел их пальцы. — У тебя паста… вот здесь, — сказал вдруг он, протягивая руку к его лицу, большой палец остановился в уголке губ. — Странно. Ты никогда не был неуклюжим. — Что ж, очевидно, любовь к тебе изрядно вскружила мне голову, — хмыкнул Римус, вспоминая, в какой спешке он собирался сюда всего час назад. Когда они покинули ванную, Сириус потянул его обратно, в сторону спальни, но Римус не двинулся с места. — Нет, Сириус, мы туда не вернемся. Прости, но я не позволю тебе продолжать сидеть там, как в темнице. И тебе нужно поесть. Джеймс сказал, что ты почти ничем не питался несколько дней подряд. — Стукач, — пробормотал Сириус, тревожно жуя нижнюю губу. — Сириус? — Да. Что? — Он вскинул взгляд, поджимая губы. Римус продолжал молча смотреть на него, так что Сириус сдался, указывая на свою стрижку: — Я имею в виду, что, если они… будут смеяться надо мной? — Сириус… — Римус вздохнул, когда все внутри него сжалось от боли и ужаса в очередной раз за это проклятое утро. Он притянул его в свои объятия, и Сириус привычно уткнулся лбом в его плечо. — Они не будут. Я обещаю, они не будут. Они простояли так несколько минут, прежде чем Сириус отодвинулся. Римус сильнее сжал его руку в своей, и они двинулись дальше по коридору, к лестнице, ведущей на первый этаж. Поттеры отыскались на кухне. Джеймс сидел за столом, сжимая большую кружку в руках и уставившись бессмысленным взглядом в пространство напротив, Юфимия, судя по запаху корицы и яблок, хлопотала над приготовлением пирога. Оба они повернулись на звук шагов. Римус чувствовал себя настолько взволнованным, что вполне мог бы отключиться прямо здесь и сейчас; он не волновался так сильно даже перед самыми сложными экзаменами в Хогвартсе. Ему нужно было делать спокойный и сдержанный вид перед Сириусом, но он вовсе не был так уверен во всем происходящем, как показывал, потому что знал: Сириусу не нужно много; Сириусу будет достаточно слегка прищуренных глаз, или подозрительного наклона головы, или легкого подергивания губ, или чересчур затянувшейся паузы, чтобы разлететься на части. Если его ближайшее окружение допустит ошибку, даже самую маленькую и незначительную, когда он так слаб и уязвим, это будет настоящим гребаным крахом. Римус пытался безмолвно передать это через свой настороженный вид, но Юфимия даже не посмотрела в его сторону, устремляя на Сириуса взгляд, полный нежности и восторга. — Мой милый, мне так нравится твоя новая прическа, — сказала она, и в этом не слышалось ни капли заискивания или лести: Юфимия не умела лгать, даже когда очень хотела. Она быстро преодолела расстояние между ними, чтобы взять лицо Сириуса в ладони. — Правда? — спросил Сириус, его голос снова дрожал. — Конечно, правда. Ты замечательно выглядишь, мой мальчик, — ласково сказала она, притягивая его к себе и мягко целуя в лоб. — Мой красивый, красивый мальчик. Сириус уткнулся лицом в ее плечо, сотрясаясь в беззвучных рыданиях, пока Юфимия продолжала баюкать его в объятиях, нежно поглаживая по волосам и бормоча что-то милое, что-то, что мог слышать только Сириус. Джеймс, до этого молча наблюдавший за происходящим, подскочил из-за стола, чтобы крепко обнять Сириуса с другой стороны. — Тебе и правда идет, Бродяга; выглядишь круто. Хотя Лунатик, кажется, немного перестарался в этот раз, не так ли? Сириус захохотал сквозь слезы, выворачиваясь из объятий, чтобы ударить Джеймса в плечо. Джеймс широко улыбнулся ему, выглядя таким, таким счастливым и умиротворенным, что Римус наконец позволил себе выдохнуть. А потом все неожиданно вернулось на свои места. Юфимия занялась украшением пирога, в то время как Джеймс, стоявший рядом, воровал у нее кусочки яблок и нес какую-то чепуху, заставляя женщину смеяться над его нелепостью, и ни один из них не выглядел так, будто произошло что-то глобальное, что-то странное, что-то, что заслуживало дополнительных взглядов и обсуждения. Сириус, кажется, тоже чувствовал это. Он вдруг обернулся и посмотрел на Римуса, замершего в дверном проеме. Медленно он поднял руку и провел ладонью по волосам, будто бы привыкая к новому ощущению; его губы растянулись в улыбке — бледной и болезненной, но это была она, это была улыбка Сириуса Блэка. И даже будучи такой слабой, она освещала весь мир.