Мы рождаемся и умираем в одиночестве

      Сигме нравились долгие прогулки, бездомные коты и запах асфальта после дождя. Он любил сладкий кофе со сливками и вечера, когда заходящее солнце окрашивало небо в лилово-розовые тона. Еще он любил утреннюю прохладу и яркое полуденное солнце, любил время и его размеренный бег. Сигме нравилось, что теперь все его дни стали сильно похожи друг на друга. Он засыпал зная, что проснется в служебной квартире и отправится на работу в агентство точно также, как это было сегодня, и вчера, и позавчера. Это дарило некое чувство спокойствия и размеренности бытия, но где-то на задворках сознания Сигма продолжал испытывать тревогу.       Он знал, что завтрашний день повторит сегодняшний, но почему-то все равно опасался, что этого не произойдет. Боялся однажды вдруг проснуться ото сна и обнаружить себя где угодно, только не здесь: на вершине отвесной скалы, летящим в бездонную пропасть или медленно погружающимся на дно океана. Или просто в каком бы то не было месте, отличном от служебной квартиры, офиса агентства или улиц Йокогамы. Сигма больше всего на свете боялся, что то единственное, за что он смог ухватиться, после того, как потерял абсолютно все, покинет его. Не важно по чьей вине, его собственной или же вине обстоятельств. Что если оно просто исчезнет? Растворится в воздухе, как мимолетные мечты? А позже выяснится, что этого места, места, подобного дому и вовсе не существовало.       Тогда, когда такие мысли посещали Сигму, он старался напомнить себе, что происходящее реально. Он гладил котов по дороге на работу, отчаянно зарываясь пальцами в теплую мягкую шерсть. Высовывал голову в окно посреди ночи, вдыхал прохладный воздух и всматривался в огни ночной Йокогамы столь пристально, что начинали болеть глаза. Или, сидя в офисе, старался пересечься взглядом с человеком, благодаря которому все это в жизни Сигмы появилось, человеком, что подарил ему все, дал повод продолжать жить.       Глаза у Дазая были карими, солнечный свет делал их медовыми или, скорее, цвета коньяка. Но Сигма, помимо этой пьянящей янтарной глубины видел в них нечто еще — тьму. Но все равно продолжал смотреть.       Дазай стал для Сигмы такой же неотъемлемой частью новой жизни, как кофе со сливками по утрам или прогулки после работы по набережной. И не столько потому, что он привел Сигму в агентство, сколько потому, что выбрал его когда-то, забрал с собой, спасая от неминуемой смерти. В дни, когда Дазай вдруг исчезал бесследно, Сигма ощущал себя совсем иначе. Невесомое осознание, что у него есть дом, улетучивалось от него. И ни агентство, ни квартира, ни улицы Йокогамы, успевшие стать знакомыми и будто бы родными, больше не принадлежали Сигме. Ему больше ничто не принадлежало, даже он сам. Сигма переставал понимать, кто он и зачем он нужен в этом мире, вновь возвращался к терзаниям о том, что у него нет прошлого, а существование его объясняется прихотями людей, имевших весьма сомнительные умыслы. Но потом Дазай возвращался, и все приходило в норму.       Когда Дазай был рядом, Сигма вдруг начинал понимать, кто он: он член вооруженного детективного агентства, он любит долгие прогулки, бездомных котов и запах асфальта после дождя, ему нравится сладкий кофе и размеренность новой жизни. Рядом с Дазаем у Сигмы был дом, потому что Дазай был не просто тем, что помог ему обрести дом, он и был им. Не квартира, не агентство, не Йокогама — Дазай.       Сигма ощущал, как трепетно замирает его сердце, всякий раз, когда он смотрит на Дазая. Его душу переполняло слепое обожание. Ради Дазая Сигма был готов пойти на все, тому стоило лишь попросить. Сигма жил, потому что Дазай сказал ему это сделать, прикажи Дазай умереть, и Сигма умрет. Он любил Дазая, не иначе, но его любовь была больной, больше похожей на одержимость.       И Сигма ненавидел самого себя за это. Испытывал крайнюю степень отвращения от собственной беспомощности и несостоятельности. Сигме нужно было, чтобы рядом находился кто-то, направлял твердой рукой и указывал, что делать, иначе он терялся подобно маленькому ребенку, брошенному на произвол судьбы в таком жестоком и непонятном мире взрослых. Однако, одновременно с этим, Сигме хотелось обрести свободу, посмотреть в зеркало и увидеть наконец самого себя, а не Дазая или того, кто был до него. Но такому не бывать. Сигма слаб. Сигма никчемен. Сигме нужно кому-то принадлежать, как бы сильно он не противился тому, чтобы быть пешкой или просто тряпичной безвольной куклой в чужих руках.       Теперь, в этой новой жизни, где было агентство и коллеги, воспринявшие его более чем хорошо, где были красивые закаты и прогулки, Сигма отдал себя Дазаю также, как когда-то доверился Федору. Только не от безысходности, как в тот раз, а потому, что не представлял, как жить иначе.       А ведь они были почти одинаковыми. И пусть Дазай стоял на стороне добра, он был ничем не лучше и не хуже Достоевского. Такой же демон с мыслями и планами, понятными лишь ему одному, и адским пламенем, пожирающим обугленную душу. И взгляд у них был идентичный, только сам цвет глаз различался.       Сигма не был глуп, он все это понимал, а от того злился на себя еще сильней. Правда, свою злость он не признавал, предпочитая считать себя человеком мягким, добрым и в крайней степени спокойным. Но, на самом деле, злость пронзала Сигму тысячами острых иголок, делая недостаточно больно, чтобы заметить ее, но достаточно, чтобы однажды сорваться.       Сигма злился на себя самого, но не в первую очередь. Его гнев больше был направлен на окружающий мир. На место, порой кажущееся таким прекрасным, но способным ранить в самое сердце, ведь за лиловыми закатами и золотистыми рассветами, скрывалась несправедливость, грязь и жестокость. Злился Сигма и на тех, кто обрек его на существование в этом мире, но уже не так сильно, как прежде. Ярость сменилась отголосками горькой обиды. Ее же он испытывал по отношению к Дазаю. Сигме действительно было обидно, что Дазай стал для него всем, не думая о том, что проблема, вполне вероятно, не в Дазае, а в нем самом. Однако, несмотря ни на что, Сигма продолжал любить Дазая.       И Дазай это видел. Иначе он бы, наверное, не поцеловал Сигму в тот дождливый день, медленно перетекающий в вечер. Тогда Сигма шел по набережной, пребывая в скверном расположении духа. Причина ему — отсутствие Дазая в офисе по неизвестной причине на протяжении последних трех дней. Крупные капли дождя барабанили по прозрачному зонту, но они не напрягали, а наоборот успокаивали. Сигма даже начал было расслабляться, отвлекаясь на мысли о том, как меланхолично и чарующе выглядит Йокогама во время дождя, как взгляд вдруг зацепился за намокший бежевый плащ.       Дазай стоял на краю пристани по ту сторону ограждения. Редкие прохожие косились на него с подозрением и презрительной жалостью. Но не Сигма, Сигма выронил зонт и кинулся к Дазаю, надеясь успеть спасти. Зонт подхватило сильным порывом ветра и унесло туда, откуда ему уже не было суждено вернуться.       Ирония в том, что Дазай не умер бы, даже если бы прыгнул. Расстояние от пристани до воды едва ли превышало два метра, но Сигма подумал о том, что волны сильные, и Дазай может захлебнуться. Или удариться обо что-нибудь головой и потерять сознание. Или он намеренно вдохнет в легкие морскую воду. Сигма машинально представил множество вариантов, какой может быть смерть Дазая, и схватил его за плечи.       Дазай руки от него попросил убрать и после, держать за ограждение, повернулся и ловко перебрался обратно. Сигма дышал часто и был напуган, Дазай нет. Дазай улыбался так, будто только что выиграл в какой-то тайной игре, в которую играет беспрерывно внутри собственной головы.       — А, это ты, Сигма-кун, — усмехнулся он, совсем не удивляясь.       Сигма открыл рот, думая уже в который раз спросить Дазая, почему тот столь сильно мечтает умереть, но так ничего и не сказал, смирившись, что никогда не получит ответ на данный вопрос. А вот Дазай спросил:       — Почему же ты меня спас?       Сигма растерялся, совсем не зная, что ему говорить. Холодный дождь падал на лицо, неприятно стекая по щекам, он мочил волосы и одежду, и делал серым мир вокруг.       Не дождавшись ответа, Дазай подошел к Сигме почти вплотную и осторожно обхватил его лицу руками. Удивительно, но ладони Дазая были теплыми, хотя он только что держался ими за металлические перила. Либо же Сигме показалось. Ему всегда делалось жарко, когда Дазай, случайно или намеренно касался его. Происходило такое, правда, крайне редко, от этого такие моменты обретали для Сигмы особую ценность.       Теперь Дазай прикоснулся к нему уверенно и бесцеремонно, так, как он обычно не делает. Сигма медленно выдохнул, не понимая, что происходит, но почему-то предвкушая нечто необыкновенное. В ушах шумела собственная кровь, поэтому звук дождя доносился словно сквозь толстую стену.       Сигма был встревожен и обескуражен. Дазай был к нему настолько близко, что на щеках ощущалось его теплое дыхание. Это было как-то неправильно, но Сигма будто бы хотел этого всю свою жизнь. Дазай поцеловал его быстро. Прижался собственными губами к губам Сигмы, задержался на несколько мгновений и отстранился.       Сигме показалось, что он умер и снова вернулся к жизни.       — Поэтому ты и не дал мне умереть, надо полагать, — хмыкнул Дазай и убрал ладони от лица Сигмы.       Он развернулся на каблуках и пошел прочь, словно ничего и не было, но Сигма, почти не отдавая себе отчет в собственных же действиях попросил или, скорее, промолвил умоляюще:       — Стой!       Дазай обернулся, глядя на Сигму наигранно невинным взглядом и изображая такое же наигранное удивление.       — Что такое, Сигма-кун?       Сигма выкрикнул неосознанно и до боли отчаянно:       — Я люблю тебя!       Он не хотел этого делать, слова вырвались сами собой, о чем Сигма тут же пожалел, смущенно прикрывая рот рукой. Его зрачки сузились, дыхание сбилось. Однако Дазаю было будто бы все равно. Он пожал плечами и пошел туда, куда, кажется, направлялся изначально.       Квартира Сигмы была в другой стороне, и он побежал, не обращая внимания на дождь, превратившийся в холодный ливень и удивленные взгляды прохожих. Бежал так быстро, как только мог и даже когда легкие начало жечь огнем, Сигма не остановился. Только оказавшись в квартире, он позволил себе перевести дыхание.       Сигма припал спиной к входной двери и медленно сполз на пол. Он зажал рот рукой, давя непрошенную истерику, рвущуюся наружу. Его одежда была насквозь мокрой, а руки дрожали столь сильно, что, попытайся Сигма взять какую-нибудь вещь, то непременно выронил бы ее.       Неопределенное количество времени спустя, тогда, когда за окном уже стемнело, Сигма с трудом поднялся на ослабших ногах и поплелся в ванную. Там он включил воду, но не свет, и начал медленно стаскивать с себя мокрую холодную одежду. В горле уже першило, но Сигма не обращал на это внимания.       Он забрался в ванную, поджал колени к груди и обхватил их руками, словно обнимая самого себя. Слишком горячая вода разъедала кожу, но Сигме даже нравилось. Физическая боль помогала успокоить нервы и унять злость, рвущуюся наружу. Злость, возникшую из-за полного непонимания происходящего.       В ванне Сигма просидел до тех пор, пока вода окончательно не остыла. Все это время он думал о любви.       Понимал ли Сигма, что такое любовь? И да, и нет. Он много слышал о ней и читал, он наблюдал за гостями казино, которые приезжали отдохнуть парами, за случайными людьми на улицах, что держались за руки, за теми, кто перебрасывался нежными взглядами во время поездки в метро. Сигма знал, что любовь — это некое чувство, преобладающее над всеми остальными. Наверное, именно поэтому, он окрестил то, что испытывал к Дазаю, любовью. Но каких ее проявлений он жаждал? Признаться честно, Сигма совсем не знал. Думая о Дазае, он, скорее, воспринимал его, как божество, чьего покровительства над собой он жаждал, нежели, как человека, которого можно коснуться. А этот поцелуй…       Сигма знал, что, если Дазай захочет, он с радостью позволит ему поцеловать себя еще раз.       И он позволил. Не только поцеловать.       Всю последующую неделю Сигма отсутствовал в агентстве по причине простуды. Время это казалось ему по-настоящему невыносимым, ведь он оказался предоставлен своим гнетущим мыслям, не имея никакой возможности даже взглянуть на Дазая. Последний о существовании Сигмы словно напрочь забыл. Ни единой весточки от Дазая не поступило, от чего Сигма чувствовал себя преданным. Ему было обидно, что Дазай поступил с ним так. Но еще хуже то, что Сигму терзали подозрения. Верить в это он не хотел, но все равно думал о том, что Дазай, вполне возможно, опять использует его с какой-то целью точно также, как раньше поступал Федор. Для этого он и раскачивает эти эмоциональные качели, пугая Сигму тем, что наложит на себя руки. Для этого же он его поцеловал.       Сигме отчасти хотелось набраться смелости и высказать все свои обиды Дазаю в лицо, но смелости ему точно не хватит, да и нужных слов он не найдет, разве что какое-нибудь невнятное бормотание из себя выдавит про то, что не понимает, что с ним вообще происходит и злится. Впрочем, когда вечером пятницы Дазай ему вдруг позвонил, Сигма несказанно обрадовался, позабыв обо всех обидах.       К пятнице его простуда, кажется, окончательно прошла. Погода стояла хорошая. Из окна Сигма наблюдал тот самый красивый закат, который вызывал в нем столь приятные чувства. В целом, его настроение было не таким и плохим, а когда неожиданно позвонил Дазай, оно и вовсе поднялось к самым небесам.       Дазай был пьян и просил забрать его из бара. Так себе повод для радости, но Сигма действительно был счастлив. Он быстро переоделся и выбежал из квартиры, которую не покидал целую неделю. Погладил кота, живущего на соседней улице и скорым шагом дошел до бара. В не менее позитивном расположении духа Сигма отвел Дазая к себе в квартиру, потому что, к превеликому сожалению, не знал, где последний живет. Вечер сменился ночью, зажглась яркая уличная иллюминация, но даже свет огней мегаполиса не смог скрыть редкие, но яркие точки звезд на безоблачном небе. Было тепло. Сигма улыбался, а Дазай пьяно рассуждал о чем-то, перескакивая с темы на тему.       Но все изменилось, когда они остались наедине. Заперев дверь собственной квартиры, Сигма посмотрел Дазаю в глаза, встречаясь с бездонным мраком. Тьма во взгляде Дазая виделась ему абсолютно всегда, но бывали моменты, когда она становилась всепоглощающей. Сейчас был именно такой момент.       Дазай ничего не говорил. Он только лениво стянул себя плащ, разулся и… Сигма так и не понял, как оказался прижат спиной к двери. Дазай уверенно поцеловал его в губы. Это было совсем не так, как тогда, на пристани. Тогда было лишь мгновенное прикосновение губ к губам, теперь же Дазай поцеловал Сигму по-настоящему. Настойчиво раздвинул языком его губы, заставляя разомкнуть зубы, одну руку опустил на талию, другой придерживал за затылок. Это было влажно и глубоко. Губы Дазая ощущались привкусом виски и сигарет на кончике языка, а еще они были очень теплыми и мягкими.       Сигма не знал, что ему делать. Он никогда не целовался, даже не думал, что поцелуется однажды. Однако все было не так сложно, как ему казалось, губы сами подсказали, что делать. Сигма обхватил руками шею Дазая, прижимаясь к нему вплотную, и рефлекторно повторил то, что тот с ним делал, испытав при этом доселе невиданную эйфорию.       Однако что-то было не так. На задворках сознания Сигма знал, что не стоит этого делать.       Дазай отстранился также резко, как и затянул Сигму в поцелуй. Между их губами протянулась тонкая ниточка слюны, которая, впрочем, очень скоро порвалась.       — Ты сказал, что любишь меня? — спросил Дазай.       Сигма, из головы которого поцелуй вытеснил всякие мысли, уверенно кивнул. А Дазай, напротив, покачал головой.       — Это не то, что ты ищешь, — будто бы даже опечалено произнес Дазай.       Сигме было важно доказать обратное. Нет, любовь Дазая — это именно то, чего он искал. То, чего ему не хватает для того, чтобы по-настоящему ощутить себя счастливым. Опьяненный поцелуем, Сигма потянулся за еще один. Дазай ответил на его действия то ли с чувством, то ли с полным отсутствием этих самых чувств. Рука его потянулась к пуговицам на рубашке Сигмы.       — Если тебе необходимо зайти дальше, то ладно, — равнодушно сказал Дазай, глядя куда-то мимо Сигмы.       Последний значение этих слов не понял. Знал он лишь одно, что Дазай, человек, ставший для него всем, бывший его богом снизошел до него. И ради выражения собственной благодарности Сигма был согласен на все. Он сделает все, что Дазай ему скажет, только бы тот не оставлял Сигму, только бы тот наконец помог найти ему ответ на вопрос, кто он и зачем он здесь. И пускай ответом будет: «Ты тот, кто принадлежит мне. Ты здесь, чтобы исполнять мои приказы», — в настоящий момент Сигме было плевать.       А потом, когда он уже лежал на футоне совершенно без одежды и Дазай нависал над ним, Сигме вдруг стало до безумия страшно. Настолько, что вдохнуть новую порцию воздуха он уже не смог. Глаза широко распахнулись, тревога отозвалась дрожью в кончиках пальцев и холодной испариной на лбу. Сигма почувствовал себя тем, кем не чувствовал никогда — ребенком. Он знал, что собирается совершить нечто грязное и непотребное, нечто, за что после не сможет себя простить. Он понял, что хотел любви, но любви не такой.       Дазай, до этого целовавший шею Сигмы отстранился, потянулся рукой к его волосам и начал медленно наматывать сиреневую прядь на палец. Прежде, чем его глаза заполнила привычная тьма, во взгляде Дазая проскользнуло понимание.       — Скажи мне остановиться, и я остановлюсь, — спокойно и рассудительно произнес он.       Первой реакцией Сигмы стало неизмеримое желание согласиться, слезно попросить Дазая о том, что он предложил, прекращая происходящее безумие, но после Сигма испытал нечто более яркое и пугающее, нежели страх. Ему показалось, что, откажи он сейчас Дазаю, тот покинет его навсегда и больше никогда даже не посмотрит в сторону Сигмы. Последний уверенно замотал головой и потянулся за поцелуем, но Дазай не стал ему потворствовать.       В комнате горела люстра, освещая все вокруг тепло-желтым светом. Все, кроме лица Дазая. На него падала тень. Дазай горько усмехнулся, спросив, наклонившись к уху Сигмы:       — Ты хочешь боли?       Сигма не понял вопрос, зато он почувствовал раскаленное дыхание на своей коже и прикосновение влажных губ к мочке уха. Он вздрогнул, испытывая совершенно непривычные, но, несмотря на страх, приятные ощущения.       — Хорошо, — согласился Дазай, — если лишь через боль ты способен прийти к пониманию, то я причиню тебе боль.       Сигма вновь не понял сути сказанных слов.       Впрочем, Дазай не причинил Сигме ни боли, ни тем более вреда. Он был осторожен и даже нежен, хотя, наверное, он знал, что мучительно больно станет после. И действительно стало.       Сам процесс отпечатался в памяти Сигмы урывками, будто мозг отказывался записывать происходящее, заранее спасая своего обладателя от потрясения, что непременно настанет после осознания содеянного. Сигма только запомнил, что было очень жарко и влажно, и лампочки светили прямо в глаза. Кислорода не хватало, голова кружилась, а над телом власть взяло слишком сильное, оттого кажущееся неестественным удовольствие. Его пик отобразился в памяти вспышками фейерверков и расширенными зрачками Дазая, делающими тьму в его взгляде абсолютной. А после все уплыло куда-то, и мир вокруг потерялся в пелене наваждения.       Пришел в себя Сигма тогда, когда понял, что до невозможности хочет пить. Он устало приоткрыл глаза, обнаруживая себя лежащим на футоне. Его нагота была прикрыта одеялом, Дазай же своей, кажется, совершенно не стеснялся. Он сидел на полу, скрестив ноги, в его пальцах была зажата тлеющая сигарета. Влажные волосы Дазая липли ко лбу, на щеках выступил румянец.       Сигма спросил то, о чем жаждал узнать больше всего:       — Ты любишь меня? — едва слышно прошептал он.       Дазай равнодушно пожал плечами.       — Знаешь, некоторые люди не способны на любовь.       Говорил ли Дазай о самом себе или о Сигме, не знающем, что такое любовь, последний так и не понял. Он вообще ничего не понял. Только вдруг обнаружил себя спустя неопределенное количество времени, сидящим на коленях перед унитазом. Его тошнило то ли от отвращения к себе, то ли от произошедшего. Сигма хватался дрожащими пальцами за холодный кафель. Голова кружилась, мысли в ней путались. В ушах продолжала звучать неопределенная фраза Дазая о том, что некоторые люди не способны на любовь. Сигма хотел бы разобраться во всем, хотел бы ничего не чувствовать или хотя бы в чувствах своих определиться, но мог он только подняться на ноги, кое-как доползти до умывальника и включить ледяную воду, опустив под нее лицо. От этого стало легче, но лишь немного. Медленно выдохнув, Сигма поднял взгляд на зеркало, встречаясь с собственным отражением. Оно выглядело жалким, никчемным. Длинные волосы спадали на обнаженные плечи, пряди переплетались между собой. Сигма вспомнил, как Дазай касался их, трепетно, но и насмешливо одновременной.       Сигма любил Дазая.       Дазай наматывал прядь на палец, глядя на Сигму сверху вниз.       Дазай был для Сигмы всем.       В тот момент они еще могли остановиться, Сигме нужно было только сказать «нет», но едва ли он мог. Он был зависим от Дазая, не мог без него существовать точно также, как без кислорода или солнечного света. Он хотел ему принадлежать, потому что не мог иначе и в то же время мечтал о свободе.       Сигма ненавидел Дазая.       Сигма ненавидел свои чувства к Дазаю.       Сигма ненавидел себя.       Сигма открыл дверцу шкафчика, висящего возле зеркала, достал ножницы. Он не отдавал себе отчет в том, что делает. Возможно, Сигме стало бы легче, позволь он себе заплакать или просто закричать оглушительно громко, срывая голос. Но вместо этого он крепче сжал ножницы в руке. Он злился и изнемогал от осознания того, что его злость не должна существовать.       Разве то, что они сделали, не есть высшее проявление любви?       Длинные лиловые и платиновые пряди упали в умывальник и на пол. Сигма продолжал резать.       Разве не этого Сигма жаждал? А раз так, то почему сейчас так тошно?       Теперь волосы доходили до плеч.       Что не так?!       Почему было так приятно? Почему сейчас так мерзко?       Сигма выронил ножницы, они со звоном приземлились на плитку. Он растрепал рукой волосы, пристально глядя на собственное отражение. Удивительно, но столь спонтанный поступок почему-то помог собраться с мыслями. Сперва Сигма подумал о том, что ему очень жаль отрезанных волос, но скоро понял, что никакого значения волосы не имеют. Они отрастут, а вот ту часть своей души, что Сигма потерял этим вечером, он уже не вернет. И вновь злость подступила к горлу. Но теперь она была иной, внятной и логичной. Сигма подумал о том, что Дазай, вполне возможно, просто воспользовался им в самом низменном из всех смыслов, а потом просто бросил, сказав, что не любит. Но…       Сигма потряс головой. Здравый смысл подсказывал, что нужно сходить в душ и смыть с себя последствия произошедшего, но сделал он иное. Наспех одевшись, Сигма покинул квартиру. Оставаться в этих стенах стало невыносимо, как и в этом городе. Хотелось отправиться куда-нибудь, где у него вновь появится возможность дышать.       Сигме нравилось гулять по Йокогаме, но порой, особенно на выходных, он покупал билет на поезд, садился в него и выходил на случайной станции. Огни города и его суматоха, конечно, завораживали, но куда большее удовлетворение Сигма находит, оставаясь наедине с природой. Он любил безлюдные пляжи, леса, утренние озера, окутанные туманом. Любил поля, уходящие вдаль и зеленые горные склоны. В таких местах одиночество отчего-то переставало пугать, и Сигма даже находил в нем некое удовлетворение.       Если, после всего произошедшего, Сигме чего и хотелось, так это убежать куда-то, где его не догонят собственные мысли. Ноги сами привели его на вокзал, пальцы сами купили билет на ближайший поезд. Находясь в абсолютной фрустрации, Сигма зашел в пустой вагон, занял место у окна и, прислонившись лбом к холодному стеклу, провалился в полудрему.       Часы показывали куда более поздний час, чем Сигма ожидал. Впрочем, он толком ничего не ожидал, просто ехал куда-то, потеряв счет минутам и секундам. Вышел Сигма на случайной станции, на которой до этого не бывал ни разу. Здание станции было маленьким и словно покинутым, свет в нем не горел. Тусклые огни ближайшего поселения мерцали где-то вдали. К поселению этому со станции вела дорога, пересекающее ровное поле. Освещал ее один единственный фонарь, очень скоро оставшийся у Сигмы за спиной. Он уверенно шагнул в темноту, пусть она его и пугала. Впрочем, Сигма привык. Темнота окружала его всегда и везде, особенно много ее было в глазах того, кого он любил, но о глазах этих Сигма больше старался не думать.       Однако не получилось. Голос, знакомый настолько, что становилось больно, сказал ему вслед:       — Тебе идет, Сигма-кун, только подровнять немного нужно.       Дазай подошел к нему и провел рукой по кончикам теперь коротких волос. Сигма вздрогнул, но не от удивления. Тому, что Дазай вдруг оказался здесь, Сигма не удивился. Это же Дазай, он контролирует все, он все про всех знает, он бог. Удивляло, скорее, то, что Дазай больше не был пьян, будто бы и не пил вовсе. А еще его глаза. Теперь Сигма видел в них свет, и это поражало до ужаса.       Сигма обернулся. За спиной Дазая ярко блестел один единственный фонарь. На небе горели тысячи звезд. Ночь была теплой и безветренной.       — Теперь ты понял? — поинтересовался Дазай.       Нет. Совсем нет.       Сигма широко распахнул глаза, не зная, что он именно должен был понять. Он подумал было о том, что ему нужно убежать от Дазая или от самого себя. Но он, не ощущая больше никакой опасности, исходящей от Дазая, оставался стоять на месте, не в силах пошевелиться.       — Я сделал это, чтобы ты осознал. Я не хотел причинять тебе боль, — сказал Дазай.       — Мне не было больно, — возразил Сигма так, словно его обвинили в страшной лжи.       Дазай усмехнулся.       — Вообще-то я не о том, что мы переспали. Хотя, признаться честно, я чувствую, что сделал что-то неподобающее, но я переживу, а вот насчет тебя я не уверен.       Сигма сжал пальцы в кулаки, впиваясь ногтями к ладони, но боль больше не помогала.       Он действительно ничего не понимал, и ему было страшно.       — Что со мной происходит?       Вопрос, надрывный и отчаянный, сорвался с губ Сигмы без его ведома.       — Хорошо, я отвечу, — едва заметно улыбнулся Дазай. — Вообще давно надо было, но, что поделать, я ленив по своей натуре. Впрочем, лучше ведь поздно, чем никогда? Начну, пожалуй, с того, что Достоевский сыграл с тобой злую шутку. Дал тебе жизнь, но сделал ее зависимой от себя же. Жестоко. И пусть я, фактически, такой же, как он, я не поступлю также. Поэтому я не дам тебе то, чего ты хочешь. Тебе это не нужно, Сигма. Ты не любишь меня, но принимаешь за любовь свой страх быть свободным. Ты ищешь свое место в мире, но ищешь не там.       Сигма слушал, внимая каждое слово, и будто бы даже понимал. Слова Дазая не открывали никакой истины, Сигма всегда знал эту правду, но не желал признавать ее существование. Он не искал любви, он искал себя.       — Мы рождаемся и умираем в одиночестве, — произнес Дазай, меланхолично глядя вдаль.       В его глазах отражались звезды, ветер развевал волосы.       — К чему это? — удивился Сигма.       — К тому, что не стоит определять себя через других людей. То, что ты пытаешься сделать неправильно. Ты не влюблен в меня, ты просто заставил себя в это поверить. Сегодня я дал тебе прикоснуться к тому, что принято обозначать словом «любовь». И разве это сделало тебя счастливым? Нет, потому что тебе нужно не это. Но даже если ты сможешь заполучить меня, однажды я все равно исчезну из твоей жизни, и это добьет тебя окончательно. Поэтому ищи смысл существования в чем-то другом, в вещах, которые ты любишь, в каких-то занятиях, в себе. В конце концов, ты — единственный, кто останется с тобой до конца.       Сигма смотрел на Дазая, ощущая, как ком подкатывает к горлу, а губы начинают предательски дрожать. Дазай будто помог ему открыть глаза, показал правду, которой Сигме так не хватало. Правда эта крылась в том, что ему нужно было полюбить себя, все остальное потом.       Глаза защипало от слез. Сигма поднял голову к небу, пытаясь не дать им вытечь, но крупные горячие капли все равно скатились по щекам, оставляя после себя влажные дорожки. Сквозь пелену слез Сигма посмотрел на Дазая и вдруг обнаружил, что его сердце больше не замирает от любви и не сжимается от злости, лишь немного ускоряет свой бег, словно пытаясь высказать слова благодарности.       Сигма неосознанно кинулся к Дазаю, прижимаясь лицом к его плечу. Он ожидал, что Дазай его оттолкнет, но тот мягко его обнял, погладив по спутанным волосам.       Слезы продолжали течь из глаз Сигмы, принося с собой облегчение и наконец избавляя его от накопившейся внутри злости и непринятия самого себя. Сигма плакал до тех пор, пока слезы окончательно не иссякли и просто стало никак.       Дазай отстранил его от себя, коснулся губами виска, без любви, но с трепетом, и прошептал:       — Ты свободен.       Сигма ему поверил.

***

      Сигме нравились долгие прогулки, бездомные коты и запах асфальта после дождя. Он любил сладкий кофе со сливками и вечера, когда заходящее солнце окрашивало небо в лилово-розовые тона. Еще он любил утреннюю прохладу и яркое полуденное солнце. Ему нравилось ездить на поездах и выходить на случайных станциях, открывая для себя все новые и новые места. Он любил звезды на ночном небе. Ему нравилось работать в агентстве и проводить время с коллегами. Ему нравился Дазай. Он был благодарен ему за спасительные слова, что тот однажды сказал. А еще, кажется, Сигма, пусть и медленно, очень осторожно, продвигаясь маленькими шагами, начинал понимать, что есть любовь к самому себе. Возможно, именно в том, чтобы осознать это и заключался смысл его существования. Осознать, а после обрести нечто еще более важное. Что-то, что сделает Сигму по-настоящему счастливым.