Страна без сердца

*** Едва только солнце касается горизонта, и пухлые облака, точно яблочки, наливаются жёлто-розовым цветом, цыганский табор останавливается на ночь в степи. До темноты есть ещё несколько часов, но люди торопятся – нужно успеть разбить шатры и приготовить еду, а погода в степи, что жеребёнок – скачет туда-сюда – зацепит ненароком… Жилистые руки цыган привычно и ловко натягивают ткань, женщины разводят огонь, дети постарше возятся с детьми помладше, – все заняты своими делами, и никто уже не обращает внимания на путника, прибившегося к обозу пару часов назад. Высокий и светловолосый мужчина с необыкновенными фиолетовыми глазами – белая ворона в стае галок – с несколько растерянной улыбкой пытается помочь окружающим, но гостю только вежливо указывают на почётное место возле костра. *** Он появился на пути небольшого каравана внезапно, будто вырос из-под земли, и попросил воды. Его как-то проглядела и молодёжь, чьи глаза могли бы поспорить зоркостью с ястребиными, и чуткие собаки, что не раз спасали цыган от волков и других зверей – в людском обличии. В первое мгновение Яков даже подумал, что это и не человек вовсе, а древний северный дух, случайно занесённый тёплым ветром в южные широты. Бледное, выточенное изо льда лицо, голос басовитый, точно грозовые раскаты… Но сапоги мужчины были сильно стоптаны, плащ покрыт вполне земной пылью, а простая сумка за спиной грубо зашита в нескольких местах. Глава каравана подал незнакомцу молока. И когда гость, запрокинув голову, жадными глотками опустошал кувшин, дурман таинственности окончательно развеялся. Ну разве будет дух фыркать и жмуриться будто довольный кот, и разве могут быть у духа усы от молока? – Как тебя звать и откуда ты? – неспешно интересуется Яков, – и как же ты подошёл к нам незамеченным? В его голосе слышится искреннее недоумение, из-за спины вожака на незнакомца таращится с полсотни чёрных блестящих глаз. – Иван. Я сам издалека, к сестре иду, тут село недалеко… Я отдыхал в траве, наверное поэтому вы меня не увидели. Россия немного досадует на самого себя, что ненароком напугал этих людей. Голос немного хрипит – он ни с кем не разговаривал почти сутки. Яков важно кивает, делает вид, что поверил. Дорога здесь одна и вожак знает, что в обе стороны на целый день пути нет ни одного хутора, не то что села, но ничего не говорит. Пусть себе путник таится, если хочет, только от цыган правды всё равно не скроешь. *** Время громких лозунгов и высоких слов. Миллионы людей искренне верили в идеи и идеалы, трудясь на благо страны и Отечества; самоотверженно, почти вручную, строили сотни заводов, электростанций, прокладывали железные дороги, метро. Пятилетка в четыре года, работа в три смены, до седьмого пота – и всё это на одном энтузиазме. Но мало кто из граждан знал, как верил в будущее сам Россия и как он работал на благо своего народа. Без отдыха, без выходных, неделями и месяцами… Но так как Иван Брагинский был в большей своей части русским, то, когда становилось совсем невмоготу, он периодически сам себе устраивал внеплановые отпуска – просто сбегал от дел куда глаза глядят и бесцельно бродил по земле, впитывая запахи прелых листьев или распаханной пашни, вслушиваясь в плеск морских волн или угрожающий рокот льдин, любуясь северным сиянием или звёздным южным небом. Конечно, Россия вернётся к работе уже завтра, но сегодня ноги сами привели его к юго-западным границам своей земли, прямиком в широкие объятия буйных степей. Иван никогда не занимался самокопанием, а просто доверял своему сердцу: он шёл, шёл и шёл, упиваясь простором и бесконечным небом, дышал и не мог надышаться тёплым, душистым воздухом. И хотя уже давно отцвели пёстрые весенние цветы, солнце ещё не успело окончательно высушить траву, и взгляд легко скользил по шёлковому серебристому морю ковыля, плещущемуся до самого горизонта. Вокруг редких островков нежно-голубого шалфея яркими стайками кружились бабочки, повсюду оглушительно стрекотали кузнечики и мягко жужжали шмели. Всё шумело, радовалось жизни, и Иван чувствовал себя ребёнком, счастливым и беззаботным – тем, кем никогда не был… Когда от невыразимого восторга и запаха диких некошеных трав уже кружилась голова, Россия отошёл в сторону от дороги, раскинул руки в стороны и плюхнулся спиной в траву. Улыбаясь небу, он наблюдал как в высокой синеве, точно на карте мира, безмятежно плыли облака, напоминающие очертаниями страны, и как спокойно они сталкивались, сливались и мирно расходились – действительно, к чему сражаться, если всё равно все двигаются в одном направлении, а общее и ничейное солнце одинаково щедро поливает всех золотом и теплом? Глупое сердце взволнованно билось и рвалось в небо, и Иван ещё долго не мог отвести взгляд от светлого будущего… *** Шум проходящего мимо табора издалека привлёк внимание Ивана, и некоторое время он лениво грыз травинку, наблюдая за приближающимися обозами из высокой травы. Россия и раньше сталкивался с такими людьми, но мог сказать только, что они… необычные. Нет родины, нет своего воплощения, но при этом живут почти во всех странах. Именно поэтому все нации спихивали их друг на друга, но в то же время чувствовали с ними некую связь. Беззаботные полевые бабочки, лёгкие на подъём танцоры, беспрерывно кочующие в поисках лучшей жизни – цыгане удивительно гармонично вписывались в общую картину дня. Показываться или нет? Травинка слегка горчила, и Иван сморщился. Разморенные солнцем мысли текли медленно, словно кисель. Думать совсем не хотелось. Хотелось пить. Скрипели обозы, люди громко перекрикивались между телегами, откуда-то слышался детский плач и протяжный женский напев, но когда Иван поднялся из травы – сразу же воцарилась тишина. Резко стихли разговоры, друг за другом остановились повозки и только детский плач никак не желал умолкать. *** Вожак исподтишка разглядывал путника. Любому цыгану было достаточно нескольких секунд, чтобы понять почти всё о встреченном человеке. Внешность, жесты, одежда – от опытного взгляда не ускользала ни одна деталь. Но этот Иван совершенно сбивал с толку. Тонкие белые шрамы, почти незаметные на светлой коже рук; мелькнувшие на мгновение из-под шарфа следы на шее… Но для бывшего каторжника – слишком прямая спина и спокойный взгляд. Сотрудник из органов? Тоже вряд ли... Их Яков навидался – они так не разговаривают, точнее, они совсем не так разговаривают. Широкие развёрнутые плечи указывали на тяжёлый физический труд – рабочего или колхозника, однако тонкие пальцы выдавали, скорее, человека учёного. Не поддавался определению даже возраст: абсолютно седые волосы мужчины странно сочетались с детским доверчивым выражением лица. Одно Яков мог сказать точно – ни денег, ни оружия у путника с собой нет. Мужчина возвращает пустую крынку и утирается рукой. – Спасибо за угощение, только вот нечем мне вам отплатить... – Не всё цыгану выгода, – усмехается вожак, – закон гостеприимства свят для нас. Иван не чувствует фальши в словах и снова улыбается. – Ну, может помочь чем? – Да всё у нас в порядке. Были бы у цыган кони, а остальное – дело наживное. Доброй тебе дороги, Иван. Обстоятельный, неторопливый разговор… Будто в прошлый век вернулся. – Доброй тебе дороги, Яков, – эхом отзывается Россия и оба на мгновение цепенеют. Вожак помнит, что не называл своего имени, да и смущённый взгляд Ивана выдаёт, что он тоже понял свою оплошность. – Послушай-ка, – тут же прищуривается вожак – а может, проедешься с нами? Душа России была нараспашку, и эмоции людей, яркие, как и их наряды, легко проходили сквозь Ивана: цыгане не чувствовали угрозы от одинокого странника, да и любопытство явно пересиливало настороженность. Яков настаивает. – Ты всё равно не успеешь выйти к селищу до темноты, а тучи сегодня летучи, да и дождь бегун. Удивительные всё-таки создания – люди. Удивляются сами себе, удивляются всему вокруг. Всё вокруг них живое. Всё дышит, говорит и думает. И тучи и них летучи, и дождь – бегун… И благодаря таким людям существование самого Ивана становится возможным. – Ну что ж, проедусь, пожалуй. Россия легко запрыгивает в одну из открытых повозок, указанных Яковом. Несколько мальчишек рядом радостно галдят, когда Иван отдаёт им на растерзание свой мешок. Несколько сухих пряников в мятой бумаге да пустая железная фляжка – вот и вся им награда. Иван поудобнее устраивается на плотных войлочных покрывалах, и обоз неспешно продолжает свой путь. Снова поскрипывает телега, глухо вышагивают лошади, возобновляется тихая песня, сумевшая, наконец, успокоить плачущего ребёнка. Глаза вновь отдыхают, глядя на лёгкие невесомые волны травы, уходящие в бесконечность, и все дурные мысли уносятся прочь вместе с ласковым ветром. Россия уже начал засыпать, когда почувствовал рядом с собой движение. Один из цыганят, видно самый смелый, уселся рядом с Иваном и настойчиво теребил его за плечо. – А почему ты так тепло одет? Зачем тебе шарф? Тебе холодно? Ты болеешь? Кучерявый мальчишка лет пяти на вид осторожно потянул за краешек шарфа, и Россия понимающе ухмыльнулся. – Ну уж нет, шарф я вам не отдам. Это очень дорогой для меня подарок. – От невесты? – вмиг оживился мальчик. От него не укрылось, с какой нежностью мужчина погладил шарф. – Нет, от сестры. – Иван вздохнул и зачем-то решил уточнить – От старшей сестры. – А есть ещё младшая? – Есть. – Красивая? Россия заулыбался. – Очень красивая. Прекрасная царевна из страны замков... Мальчик недоверчиво смотрел на Ивана. Слишком взрослый, чтобы верить в сказки, его сбивал с толку абсолютно серьёзный тон мужчины. – Если она царевна, то ты Иван-царевич? – Нет. Я – Змей Горыныч. Кто меня убьёт – тому достанется царевна. Понял? Иван аккуратно щёлкнул по носу мальчика, и тот обижено отвернулся, поняв, что его разыграли. – Понял я, понял. Никому царевна не достанется… *** – Божья коровка, улети на небо, принеси мне хлеба, чёрного и белого, только не горелого. Пятнистый жучок упрямо продолжает нарезать круги по руке, и Иван только успевает переворачивать ладонь. Плавно перетекает с пальца на палец живая капелька крови, блестит глянцевая спинка. Семь точек сулят скорое счастье. Не сдержавшись, Иван слегка взмахивает рукой, и уже в полёте красная бусинка, наконец, раскалывается. Невесомые крылья цепляются за ветер, насекомое поднимается всё выше и выше... Иван щурится на заходящее солнце. Голод закончился два года назад, но детская песенка до сих пор отзывается в голове жутким эхом. Яков протягивает чашку душистого бульона и мягкую ржаную горбушку. В его голосе слышится веселье: – Хлеб – это ещё выполнимо. Я слышал, как в других странах божью коровку посылают тушить пожары, найти любовь или показать, откуда придёт война. Но большинство всё же просят удачи или просто хорошей погоды. Глубокие чёрные глаза пристально всматриваются в лицо гостя, но тот только рассеянно кивает в ответ. – И много ты видел других стран? – Да уж немало, – простодушно отвечает цыган, – всю жизнь путешествую. – Расскажи, – внезапно просит Иван, – каково это жить… так? Без дома, без корней… – Без границ и без оков… Яков улыбается России словно ребёнку, и начинает сказку. – Говорят, что давным-давно наш народ роптал на свою бездомную жизнь. «Ветер-мальчишка гоняет нас по всему миру, точно охапки сухих листьев; солнце сушит нашу кожу, дождь разъедает наши глаза, мы старимся и умираем раньше времени; нас хоронят в пути и дети не знают, где могилы их предков…» Так они говорили. И старейшины, слушая недовольные речи молодых, посчитали их справедливыми. «Довольно бродили мы по миру, – решили они, – пора нам вернуться на Родину». И в тот день радость наполнила сердца людей: они уже всем сердцем полюбили страну, которую никогда не видели. Иван глубоко вздохнул. Руки приятно согревала чашка с бульоном, а тепло, поднимающееся из глубины души человека, согревало сердце. – Ты говоришь про Индию? – Может быть… – пожал плечами Яков, – каждый цыган знает, что его предки когда-то счастливо жили в далёкой тёплой стране. Никто не помнит, почему они ушли оттуда. Но когда цыгане, наконец, решили вернуться, то остановились на первой же развилке. Люди поняли, что не знают, в какую сторону им идти. Наш народ кочевал так долго, что забыл, в какой стороне их дом. Растерянные, цыгане совещались до глубокой ночи, но не могли прийти к единому решению. И тогда кто-то предложил бросить монетку. Довериться случаю. «Цыганская удача не подведёт нас и на этот раз», – решили они. Одна сторона – направо, другая – налево. – Пф, – Иван даже оторвался от еды – вы что, собирались кидать монетки у каждой развилки? – Хватило и одного раза. Яков неожиданно подбросил серебристую монетку в воздух, и сам же легко перехватил её в полёте. Иван невольно проследил за его ловким движением. – И что там? – Ничего, – усмехнулся цыган и раскрыл перед Иваном свои пустые ладони. – Наша монетка так и застыла в небе. Вон она – до сих пор там висит. Бродит по небу и зовёт за собой. Иван запрокинул голову и несколько секунд смотрел на проступившую в вечернем небе луну. Цыганское солнце, указывающее путь. Внезапно в голове родился новый, совсем неожиданный вопрос. – А что у неё на другой стороне? – Я же говорю, давно это было. Никто уже и не помнит... – Жестом фокусника Яков достал из-за уха Ивана монетку и хитро улыбнулся. – Может, когда-нибудь мы и узнаем. *** Окончательно выцвело июньское небо, потухли яркие дневные краски, но коварная погода, так и не показала своего норова – июньская ночь мягко тычется в плечо тёплым носом. Иван ожидал, что после ужина люди разойдутся спать, но центральный костёр вспыхивает ещё ярче, разбавляя ночную густоту новыми оттенками. России хорошо сидеть здесь у огня, наблюдать за людьми и тихо наслаждаться чужим счастьем. Огненные всполохи взвиваются в небо, в такт им вспыхивает и радуется сердце в груди Ивана. Каким бы ни был прошедший день – поют у ночного огня счастливые люди. Танцуют, потому что не могут не танцевать. Потому что они – люди. Одна из девушек призывно машет ему рукой. Платье – красный вихрь, глаза – чёрные озёра, а улыбка ослепляет даже в сумерках. Выкручиваются в страстном танце руки, босые ноги едва касаются земли… Иван на миг зажмуривается, вдыхая приторный запах безумия, молодости и страсти, и с улыбкой отмахивается от приглашения. Сейчас России хочется только покоя. Яков с напускным недовольством бубнит рядом: – Стариками родитесь вы, русские. Мрачные все, как демоны. Но Иван видит, что тот просто дразнит его, и тихо смеётся в ответ: – Как у вас говорят: хорошо Ванька пляшет, а Ромка – ещё лучше. Дай спокойно полюбоваться на детишек-то… Яков досадливо хмурится. Невозможно понять этого Ивана! С одного бока глянешь – вроде доверчивый и простой, как ребёнок – обижается легко, радуется пустякам; а иногда ведёт себя – будто старик возится с внуками. – Тьфу, пьяный ты что ли? – Да, – легко соглашается Иван. У него кружится голова. Он совершенно опьянён чужой – такой близкой и одновременно недостижимой для него – свободой. Подперев голову, он продолжает заворожённо следить за танцем, а Яков – за Иваном: любопытство жжёт изнутри хуже костра, не даёт покоя чужая тайна. – А хочешь, я погадаю тебе? – Ты? Мне? – Иван так удивлён, что даже не сопротивляется, когда чужие смуглые руки мягко, но настойчиво тянут его ладонь к свету. – Я думал, что у цыган только женщины гадают. – Талант передаётся через женщин, но мужчины тоже могут гадать, – лицо Якова становится сосредоточенным. – Ну что, готов узнать своё будущее? Такой простой вопрос. Иван не особо верит в магию, но вдруг… Вдруг цыгане действительно видят будущее? Может ли один из его детей предсказать судьбу России? С другой стороны, дети всегда решают его судьбу за него... Не лучше ли оставить себе хотя бы иллюзию выбора? Внезапный резкий ветер проносится над лагерем. Дёргается в агонии костёр, опадают к ногам танцовщицы обожжённые мотыльки. Иван виновато улыбается и пытается вытянуть руку из захвата. – Я подумал… Я знаю своё прошлое и надеюсь сам выбрать будущее. Извини. Яков раздосадован – без разрешения ничего не получится увидеть – но не настаивает, боится спугнуть. – Тогда… я расскажу тебе о твоём друге, хочешь? Россия снова удивлён. – Ты можешь увидеть на моей ладони судьбу моего друга? – Да. – Как это? Почувствовав чужой интерес, цыган хватается за свой последний шанс разгадать загадку таинственного гостя. – Ну, он же твой друг, значит, вы связаны, – Яков терпеливо объясняет прописную истину и почти жалобно заглядывает в глаза Ивану. Обеими руками цыган крепче сжимает чужую руку, пальцы настойчиво разглаживают переплетение линий. Россия неуверенно кивает. Про друга, наверное, послушать можно… Цыган незаметно, почти хищно улыбается, опускает взгляд, и в следующую секунду Россию окатывает ледяным душем чужих воспоминаний. *** Он захлёбывается чёрной мёртвой водой, пальцы скребутся за кромку полыньи, но тонкий лёд лишь скалывается под весом утопающего, распарывает тонкую кожу рук. Железный панцирь тянет на дно. Из последних сил отчаянно сопротивляется немеющее тело, и тянутся к проруби кровавые следы. Ускользает сознание, расходятся круги на воде. Изумление. «Неужели смерть?» Нет, всего лишь блёклое отражение давно минувших событий. Чередуются победы и поражения, взмывает к небесам и вновь опадает контрастное знамя. Весь мир делится на чёрное и белое. Кто не с нами – тот против нас. Упоение битвой, вечное ожидание, почти предвкушение. «Ты ли это, смерть?» Нет, всего лишь яркое настоящее. Сыпется с горящих небес на обледенелые города снег напополам с пеплом. Громче взрывов оглушают предсмертные стоны. Звёзды ослепляют яростью миллионов выживших. Страна заходится в беззвучном крике, чувствуя, как разрывается изнутри её тело. Отчаяние. «Где же ты, смерть?» Всего лишь отдалённое эхо будущего. *** По телу проходит судорога, и Яков с видимым усилием отдёргивает руку. Иван видит, как в глазах напротив медленно тает его собственное отражение. – Ты не человек. – Цыган не спрашивает. Трясущимися руками Яков утирает со лба пот, ему кажется, что он постарел сразу на десяток лет. Он проклинает своё любопытство и почти со священным трепетом смотрит на Ивана. Несколько секунд цыган открывает и закрывает рот, но в конце концов формулирует мысль – ты… много человек! – Да уж, прямо целая страна – невесело усмехается Иван. В горле ещё першит от запаха пороха, а в ушах стоит канонада выстрелов. Он мало что сумел разобрать в дикой какофонии эмоций и образов, но ни о чём не спрашивает. И даже почти не злится на цыгана. Любопытство – не порок. Жаль лишь, что безвозвратно потеряно очарование июньской степи. Иван двигается поближе к костру, безуспешно пытаясь согреться. Цыган на секунду зажмуривается и открывает глаза. Но гость всё ещё сидит рядом. Живой и вполне осязаемый. Подумать только, одушевлённая страна, чудо человеческой мысли! Яков откровенно теряется – хочется так много спросить и сказать, но прежде всего… – Твой друг – Ларра! Имя – будто ворон каркнул. – Кто это? – голос Ивана звучит равнодушно. Шарф надвинут до самого носа. – У нас есть легенда... – Сбивчиво начинает цыган, – Ларра-красивый. Ларра-жестокий. Сын орла и человека. Сильный и смелый, он считает себя первым на земле и не видит ничего, кроме себя. Его гордость не знает границ, а разум – покоя. И он обречён на великое одиночество. – У меня нет таких друзей, – твёрдо говорит Иван. – Есть, – глаза человека пытливо вглядываются в лицо страны, – когда придёт время, ты его узнаешь. Он будет брать, ничего не отдавая взамен. А потом начнёт убивать. – Но зачем ты рассказываешь мне это? – Потому что только ты сможешь остановить его. Ты и никто другой. Ларра будет наказан за свою гордыню. Он будет ходить по свету, гонимый всеми, но так и не найдёт своё место. Россию снова окутывают чужие эмоции. На этот раз тёплые, ласковые, утешающие. Надежда, которая перерастает в уверенность. Иван кивает. Он сразу и безоговорочно принимает это странное предсказание. Понимает – правда. Слишком сильную для человека картину нарисовал Яков, и слишком сильна его надежда. Взгляд России бродит далеко в ночной тиши. Возле затухающего костра ещё продолжаются пляски, но чувства людей становятся далёкими, почти неслышными. Иван медленно, кирпичик за кирпичиком, восстанавливает внутри себя барьер, отгораживающий его от людских переживаний. Отдаляются волнения, меркнут страсти, потухает искристая радость. Последней ускользает свобода. Иван выдыхает. Он вновь чувствует себя огромной древней страной. Совсем не старый, но уже далеко не юноша. Позади сотни лет, впереди тысячи дел. Серебряная монетка в небе далеко освещает степь, переливаются плевочки-жемчужинки на бархатном покрывале ночи. Россия поднимается с места и, не говоря ни слова, уходит в ночь. Сердце его бьётся ровно и спокойно. Но в только что отстроенном барьере, будто случайно, осталась щёлочка – для чужой, но такой нужной и такой тёплой, человеческой надежды. *** Безветренная и спокойная ночь. Небольшой лагерь давно уже погрузился в сон, лишь тихонько фыркают во сне лошади да пересвистываются ночные сверчки. Вожак неподвижно сидит возле умирающего огня и рассеянно смотрит в небо. Его мысли бродят далеко отсюда, вместе со страной по имени Иван, обречённой на великую войну и чудовищную победу, масштаб которой никогда не понять простому человеку. Костерок из последних сил подползает к ногам цыгана. Приручённый и покорный, он не хочет умирать и робко выпрашивает еды. Яков усмехается и щедро отдаёт подлизе последние сухие дрова. – Тебе тоже не спится? Мужчина обращается к огню, но тот не отвечает и только радостно уплетает угощение. – Ты мне поможешь? Среди головешек и пепла радостно разворачиваются свежие оранжево-красные лепестки, благодарный костёр обдаёт Якова светом и теплом. Иван напрасно завидовал короткой памяти людей, живущих одним днём. Человеческая память крепко держит древние бабушкины сказки и дедушкины умения. Приняв решение, Яков подаётся вперёд и привычным жестом проводит руками над пламенем, сплетая тонкие ниточки дыма в косички и верёвки. Прочные и жёсткие светло-серые канаты сами уходят из-под пальцев, скользят вверх до самого неба, обволакивает луну и звёзды. Помогая хозяину, крошечный цыганский костёр пыхтит изо всех сил, выпускает всё новые и новые усики дыма. Плечи цыгана подрагивают от усилий, капелька пота срывается с кончика носа и бесшумно исчезает в пламени. Наконец, мужчина с размаха ударяет по натянутым между небом и землёй струнам, посылая в угольную черноту небес волну за волной. «Буря, скоро грянет буря». Предупреждение. Всем, до кого он сможет дотянуться. Напоминание о старой легенде и новых временах. О смерти. И о надежде, с глазами цвета северного неба... Сразу же приходят ответы. Далёкие зарницы, бесшумные вспышки света у самого горизонта. *** Наблюдая за насупившимся предрассветным небом, быстро вспухающим синими тучами, Яков хмуро думает о том, что всё же что-то нарушил в балансе природы прошлой ночью. Цыгане едва успели перенести вещи в закрытые телеги, когда небо окончательно раскисло и разревелось, обиженное на весь мир. Девичьи слёзы, истерика на пустом месте – гроза должна быстро успокоиться. А пока, откинув полог, Яков недовольно наблюдает, как быстро тонет дорога в потоках грязи, и думает о телегах, старые колёса на которых давно пора было сменить... Когда же во время очередного раската грома испуганно ржут лошади, цыган с ворчанием выскакивает под дождь, проверить, крепко ли привязаны поводья. Мечется ветер, то и дело меняя направление, обдаёт брызгами, каким боком не повернись. Цыган несколько раз с усилием дёргает ремешки. Крепко. Яков промок до нитки, зато на душе становится спокойней. Цыган без коня – сирота. В следующую секунду облегчение сменяется шоком. Сердце Якова переворачивается, когда очередная вспышка света выхватывает высокого беловолосого мужчину в плаще, быстрым шагом приближающегося к нему. Слышна резкая отрывистая речь. В шуме дождя невозможно разобрать ни слова. – Иван, ты вернулся? Путник замирает в нескольких шагах от вожака, и Яков понимает, что обознался. В алых глазах незнакомца вспыхивают и гаснут отблески ночного костра. Ни один дождь не может потушить огонь, горящий внутри этого... человека? Яков уже смутно догадывается, кого именно принёс переменчивый ветер в гости. Характерное безвозрастное лицо. От путника веет такой же скрытой силой и, если угодно, древностью, что и от Ивана. – Меня зовут Гилберт. Ты позволишь укрыться, Яков? Очередная живая страна с человеческим именем. Но второй раз чуду не удивляются, и Яков реагирует намного спокойнее. По старой привычке оценивает пришельца: лёгкий акцент и тон, не терпящий возражений, военная выправка, надменный взгляд. Не простой солдат - офицер. У такого явно целый арсенал под плащом и по ножу в каждом сапоге. Да и деньги наверняка имеются. «Гилберт, значит… Англия что ли? Или Германия?» Яков приглашающе указывает на закрытый фургон, который используется как небольшой склад. Внутри тесно, но переждать непогоду места вполне хватит. Оставлять гостя без присмотра Яков не решается, и через секунду они оба быстро скрываются внутри. *** В пределах своих государственных границ Гилберт, как и все воплощения стран, мог при желании передвигаться почти мгновенно. Миг – и гордые замки сменяются ухоженными деревушками, столичная суматоха – тихим плеском янтарного моря. Но на чужой территории эта способность ослабевала: любая одушевлённая страна привязана к людям и в основном могла перемещаться только между «своими». В последнее время его младший брат – Людвиг часто навещал немцев в Бессарабии или Волыни, с гордостью рассказывал брату о Поволжских немцах, сумевших сохранить язык и традиции на протяжении более чем полутора столетий… И вот, пожалуйста. Гилберт неожиданно для себя застрял в чистом поле, а вокруг, как назло, ни одной немецкой деревни. И куда только все подевались? Непогода ударила с тыла; грозовой фронт застал врасплох на чужой земле. Сталкивались в небе армии, ломались молнии - копья, земля под ногами гудела и вторила громовым раскатам. Битва была в самом разгаре, когда злой и промокший Гилберт, наконец, почувствовал тонкую ниточку «родства». Едва уловимое направление, мерцающий зыбкий след, неподвластный стихии: где-то недалеко, не более чем в полудне пути, находилась «свои». Гилберт обрадовано сделал несколько шагов в нужную сторону, пространство вокруг зарябило и… выбросило ошарашенного Пруссию в центр цыганского табора. – Проклятье! – Не сдержавшись, вслух выругался Гилберт. Он скорее вырвал бы себе язык, чем признался в родстве с безродными бродягами, – хуже цыган только евреи! В этом мире стоит быть сильным хотя бы для того, чтобы открыто выражать своё мнение! Грязь жадно чавкает под ногами - сапоги заляпаны до самых колен. Тонкий плащ промок насквозь. Гилберт зло щурится в небо - серая муть без единого просвета тянется, докуда хватает глаз. Кажется, его окликнули? Ну разумеется на русском… Секундное замешательство, и рациональность одерживает верх. Гилберт пересиливает брезгливость. Глупо уходить обратно под дождь, когда рядом крыша. Пруссии, конечно, не страшна была никакая стихия, но человеческая природа могла подвести – ходи потом и чихай неделями. Кроме того, не следует забывать, что он находится на чужой земле. Не забывать и не забываться. *** Гилберт недоверчиво ковырнул ржавый гвоздь в стене, больше похожий на проросшую поганку, затем, хмыкнув, повесил сверху плащ. Яков, зашедший следом, с силой захлопывает дверь, и крошечный вагончик сразу погружается в полумрак. Мутное окно с одной стороны – единственный источник света. Почти всё пространство вокруг завалено тюками, коробками и корзинами, но стульев нет, так что оба мужчины стоят. Яков заметно нервничает – взгляд альбиноса жжёт спину даже через холодную и мокрую рубаху. – Есть у тебя что-нибудь выпить? – Молоко. Гилберт кривится в ответ. – Молоко для детей, цыганейр. «Значит всё-таки немец». Яков облизывает пересохшие губы, ему самому сейчас отчаянно захотелось выпить чего-нибудь покрепче молока. Он много слышал о гонениях в Германии: спасаясь от преследований, беженцы-цыгане рассказывали немыслимое… Но в России Яков чувствовал себя относительно безопасно и не придавал слухам особого значения. До сегодняшнего дня. Неприязнь Гилберта ощущалась почти физически, давила на плечи, сжимала сердце. Нейтральная полоса между ними чуть больше метра – только протяни руку. Яков почувствовал, как предательски вспотели ладони. А проклятый дождь барабанит в дверь, простукивает крышу и стены и, вопреки ожиданиям, даже не думает стихать. – Вот же дура, а? – Что? – неожиданная реплика гостя выводит Якова из ступора. Взгляд Гилберта прикован к бабочке, отчаянно бьющейся в оконное стекло. Мягкие крылья мнутся и осыпаются на подоконник солнечной пылью, тонкие лапки неверяще прощупывают внезапно застывший воздух. – Странный способ покончить с жизнью, даже для насекомого. – Наоборот, – Яков сам не верит, что спорит со страной, – она слишком хочет жить. Жить на свободе… Бабочка на мгновение замирает, расправив крылья; четыре радужных глаза изумлённо смотрят на людей в помещении, внезапно озаботившихся её судьбой. Сердце Якова сжимается, когда рука в чёрной перчатке резко дёргается вверх и накрывает насекомое. – Раздражает. Аккуратно, не сжимая пальцы…Трепыхание крошечного тельца чувствуется даже сквозь перчатку. Гилберт усмехается, свободной рукой распахивает дверь и выбрасывает бабочку на свободу. Под дождь. Воздух, приправленный страхом человека, будоражит не хуже алкоголя. Гилберт глубоко вдыхает; глаза – тлеющие угольки – вспыхивают от удовольствия. *** За хлипкой стеной фургона раздаётся очередной удар грома, вибрируют доски под ногами, откуда-то с потолка сыпется сухая труха. Цыган тяжело и обречённо вздыхает. Похоже, что силы, разбуженные ночью, не отпустят их обоих, пока он не сделает то, что должен. Яков делает полшага вперёд, Гилберт недоумённо поворачивает голову. – Хочешь, я предскажу тебе будущее? – выдаёт цыган на одном дыхании и вздрагивает, услышав в ответ смех, больше похожий на змеиное шипение. – Ты? Мне? Это я могу предсказать будущее! – Гилберт не глядя достаёт из кармана монетку и швыряет её Якову. – Вот оно! Смуглые руки легко перехватывает кругляш в воздухе. Обратная сторона луны – раскинувший крылья орёл, сжимающий в лапах венок со свастикой. Ужас, в одну секунду накрывший человека, несколько насторожил внимательного немца. Он-то считал, что вёл себя вполне сдержанно и, по сути, ничего не сделал, чтобы заслужить такое отношение. Цыган же с самого начала вёл себя так, будто узрел смерть во плоти. И тем страннее для Гилберта звучит настойчивая просьба Якова: – Тогда, я расскажу тебе о твоём друге! В голосе человека слышится отчаяние. Будто это действительно важно для него, будто это что-то изменит. – Ну, валяй, – снисходительно разрешает Гилберт. Он даже не сомневается, что по его ладони можно прочесть историю всего мира. Он легко стягивает перчатку с левой руки и царским жестом протягивает её вперёд. *** Стиснув зубы, Яков уже готов погрузиться в многогранные тяжёлые воспоминания сотен людей, испытать удесятерённый ужас или отчаяние, а вместо этого проваливается в сказку. Страшный детский кошмар. Весь мир делится на чёрное и белое. Стылая земля, присыпанная порошей, утыканная замёрзшими кривыми берёзами. Среди деревьев потерянно замер ребёнок. Из теней вокруг тянутся лапы, клювы и когти – норовят побольнее ударить, ущипнуть, ковырнуть. Дряхлый дед, больше похожий на демона, заслоняет испуганного мальчика. Но тени, не замечая преграды, надвигаются со всех сторон. Тихие беззвучные всхлипы лицом в снег. «Я хочу жить!» Мелькают лица, меняются флаги, извиваются границы государств, точно змеи вокруг своих жертв. Палочка-выручалочка приобретает стальной оттенок. Вокруг разваливаются теремки, разрываются безразмерные рукавички, но дрожащие детские пальцы уже старательно выстраивают новую башню из кубиков. Упрямое сопение. «Я всё равно буду жить!» Многоглазый паук-крестовик затягивает на шее колючую паутину страха. Закрывая солнце, бесконечными клиньями летят в небе злые гуси-лебеди. Едут по-щучьему велению в бой самоходные печки, чавкают под кирзовыми сапогами кроваво-красные кисельные берега. И злорадно хохочет над золотой рекой тысячелетний Кощей. Злой безумный шёпот «Я должен жить!» *** Сквозь закоченевшее тело вновь и вновь проносятся электрические разряды, не давая разорвать контакт, глаза Якова закатываются, и он обессиленно падает на колени перед Гилбертом. Пруссия же, не дожидаясь конца безумного видения, сам выдёргивает руку из окаменевших ладоней и легко перехватывает человека, аккуратно опуская его на пол. Плечи Гилберта дрожат от напряжения, перед глазами до сих пор мелькают ожившие картинки из книги ужасов. Накатывают тошнота и слабость. Как же тогда приходится Якову? «Невозможно. Всего лишь человек…» Пруссия слегка касается пальцами чужой шеи – пульс бешено стучит под пальцами. Просто обморок. Два нетвёрдых шага до угла и обратно – Гилберт сдёргивает собственный плащ, аккуратно сворачивает и подкладывает под голову Якова. «Интересно, есть ли у цыган нашатырь?» Пруссия обречённо оглядывает захламленный вагончик, наклоняется к ближайшей корзине. И замирает. Несколько пряников с надписью «Тула» сами по себе не привлекают внимания, но они неожиданно завёрнуты в дорогую гербовую бумагу с серпом и молотом. Дополняет картину вещдоков до боли знакомая помятая металлическая фляжка – уже с двуглавым орлом. Яков резко садится и сразу же давится кашлем. – Ожил? Ядовитый голос над самым ухом заставляет цыгана испуганно вскинуть голову. Взгляд внезапно наталкивается на незамеченную ранее деталь - под воротником Гилберта тускло блестит крест в серебряной оправе. Награда выглядит старой, чёрный лак отошёл в нескольких местах, и наружу проступила железная сердцевина. Инициалы FW, по центру – три дубовых листа. Цыган неосознанно протягивает руку, чтобы разобрать дату, но Гилберт перехватывает чужую ладонь в воздухе. – Нет уж, больше никаких предсказаний. Прищур красных глаз, лёгкая ухмылка на лице. Яков почти готов увидеть раздвоенный язык, пробующий воздух. Из головы не уходит дурацкая мысль, что только крест, серебро, железо сдерживают оборотня. – Пей своё молоко, цыганейр. Яков не сразу понимает, что в руки ему тычется алюминиевая кружка. Жидкость приятно остужает горло и через несколько секунд дыхание восстанавливается. – Ты знаешь, кто я? – в голосе Гилберта впервые проскальзывает что-то, похожее на интерес. Яков вздыхает. Он отдал бы всех своих лошадей, чтобы обменять интерес страны на прежнее равнодушное высокомерие. – Германия? – Пруссия. Яков устало кивает. – Вы очень…необычные. Я только однажды встречал такого, как ты, но уверен, что узнаю снова. Кажется, что мы как-то связаны… – А видение? – Гилберт решил пока проигнорировать открытое оскорбление. – Что это было? – Твой друг – Данко! Имя – будто удар колокола. – Кто это? Яков чувствует себя как на допросе, но честно отвечает. – У нас есть легенда о человеке с горячим и сильным сердцем. Он соберёт многие народы и укажет им путь к свету. А когда на пути встанет отчаяние – он вырвет из своей груди сердце и поведёт их за собой. Несколько секунд Пруссия обдумывал услышанное, а затем задал самый логичный с его точки зрения вопрос. – И как же он сможет жить – без сердца? – Никто не может жить без сердца... Он выведет людей из тьмы, а сам умрёт, растоптанный теми, кого спас. – У меня нет таких друзей. – Тон Гилберта не оставляет сомнений: он и сам верит в то, что говорит. – Есть, – человек прикрывает глаза, – когда придёт время, ты его узнаешь. – Зачем ты рассказываешь мне это? – Ты будешь отчаянием, вставшим на их пути. «Это уже слишком!» Руки Гилберта снова начинают подрагивать, но уже от гнева; внутри поднимается волна злости и раздражения. Пруссия поднимается на ноги и гневно смотрит на «недостойного жизни». Он уже готов высказать всё, что он думает о «фараоновом племени» – ворах и попрошайках, без родины и убеждений, цитировать с пеной у рта Гобино, Ламброзо, Бисмарка и Гитлера… А затем выдыхает. Перед страной лежит изнемождённый человек; возле глаз – тонкие морщинки, которые появляются у часто улыбающихся людей; за ухом – и как он раньше не заметил – седая прядь. Некстати вспоминаются истории Антонио о блестящих танцорах; восторг Ивана, обожавшего цыганское пение; россказни Элизабет про виртуозных скрипачей… Проклятье, ей всегда нравились скрипачи! Пруссия тяжело отходит в сторону и облокачивается на подоконник, прислоняясь разгорячённым лбом к стеклу. – Знаешь, Яков – неожиданно спокойно говорит Гилберт, – за что лично я вас ненавижу? Вы всё время врёте. Мы ведь тоже… люди. Мы рождаемся, растём, старимся и умираем. Мы чувствуем боль. И радость. И страх. Много веков назад я встретил одну старуху-гадалку. Она с трудом ходила, а её слезящиеся выцветшие глаза были похожи на талый снег. И она предсказала, что меня убьёт мой брат. Гилберт почти шептал. Тёплое дыхание оседало на стекле лёгким туманом, Пруссия аккуратно вывел пальцем крест, а затем загнул уголки. – Эти белёсые глаза не видели перед собой и на пару шагов, но видели далёкое будущее. А в иссохшихся руках была скрыта такая сила, что я испугался. Я – страна, видевшая тысячи смертей, испугался безумной человеческой старухи. Потому что в тот момент я чувствовал её уверенность в своих словах, её скорбь, её жалость… Пруссия лёгким движением вытащил кинжал. Изящное чернёное лезвие тускло блеснуло в полумраке комнаты. Яков испуганно дёрнулся, но Гилберт даже не повернул головы. Его пальцы легко пробежались по надписи. «Моя честь – верность». Холод стали просочился в голос: – Я не мог убить того, кого называл братом. Пруссия резко развернулся к человеку и указал на него кончиком ножа. – Ты! Артист, шут, развлекающий толпу… Тебе не понять мечты воина о силе, о славе. И о смерти в сражении. Для меня всё было очевидно: если мне суждено умереть от рук брата, значит, он должен был стать ещё более великим, чем я! А Людвиг… – Гилберт сжал рукоятку – Он всегда был мечтателем. Яростный романтик, сказочник, философ, вечно занятый поисками смысла жизни. Я рассказывал ему о жестоких битвах прошлого, а он воспринимал их как истории о самоотверженности и преданности. Я твердил о необходимости жертв, а Людвиг слышал о самопожертвовании. Уроки тактики и стратегии оборачивались уроками мудрости и терпения. До сих пор не могу понять, неужели из меня вышел настолько бездарный учитель? Гилберт утонул в воспоминаниях. – Его бесполезно было наказывать: он с радостью отдавал мне все свои игрушки и рисунки. Я бесился, когда он, с таким понимающим выражением лица, покорно маршировал на плацу по три часа, пока не падал на землю от усталости. Однажды, он прибежал ко мне ночью, во время грозы – на секунду я даже поверил, что он испугался, но в руке у него был деревянный меч – он прибежал меня защитить! Лучше меня во всём. Ни капли зависти или гордости, предельно честный, ответственный, открытый мальчик… Я всегда мог убить за него любого, но однажды понял, что готов умереть за него. Ты чувствуешь разницу, цыган? Не он убьёт меня, а я умру за него... Гилберт грустно улыбнулся, и Яков подумал, что это искреннее лицо Пруссии гораздо страшнее любых его прежних гримас. – Я хотел сломать его, но сломался сам. Он научил меня стремиться не к победе, но к справедливости; заставил думать не о собственном величии, а о долге перед другими… Иногда он чем-то напоминает мне Ивана. Такой же отчаянный и бескомпромиссный идеалист. Только Иван замкнулся со своим коммунизмом «в отдельно взятой стране», а Людвиг думает ещё и о других! Лучшее должно доставаться лучшим – это ли не справедливость? Высшая раса обязана заботиться об остальных – это ли не долг? Пруссия задумчиво смотрел на нож, затем перевёл взгляд на человека. – Что ж, каждому своё. Во всяком случае, я рад, что они с Иваном не враги. Улыбка Пруссии сменилась оскалом, и Яков прикрыл глаза. Он слишком устал бояться. Должно быть страны – действительно люди, и иногда им надо просто выговориться. И неважно, что у случайного собеседника может случиться сердечный приступ. Сквозь шум крови в ушах и назойливый перестук дождя цыган с трудом различил шипящий смех Гилберта. – Человек, я тебя утомил? Тихие скользящие шаги. На лоб опустилась горячая рука. Яков вжался в пол, надеясь уйти от прикосновения, а затем неожиданно почувствовал, как расслабляются напряжённые мышцы, и чужая ладонь вытягивает скопившуюся боль и усталость. Страна не может лечить, но может разделить боль своего народа, а нелюбимые дети всё равно остаются детьми. – Теперь ты проклят. Ты будешь скитаться, пока твоё пророчество не исполнится, – мрачно заявил Гилберт, и тут же не сдержавшись, усмехнулся. – Поверил, да? Яков молчал. В этом театре одного актёра ответных реплик от него явно не ждали. Пруссия отсмеялся и, сложив ноги по-турецки, присел на грязный пол рядом. – Так вот, я закончу… Мой брат нашёл себе достойного лидера. Вегетарианец, бывший художник, поэт и писатель – в общем, творческая личность. Они идеально подходят друг другу – вместе ищут подводные страны, верят в магию, носятся с волшебными копьями, говорят о каких-то трудовых лагерях, – Гилберт хмыкнул, – будто труд может исправить гены! Была б моя воля – я б всех вас… – Ты всегда говоришь одно, а делаешь другое? – не сдержался Яков. Вместе с усталостью ушёл и страх, мысли вновь обрели ясность. Скрипнул пол, цыган легко поднялся на ноги – посвежевшее тело просило движения. Гилберт зыркнул снизу вверх. – А ты всерьёз думал, что я убью человека, который дал мне крышу над головой? – И только поэтому? – Только поэтому! Яков вздохнул. Во рту ещё стоял привкус молока, а на лбу ощущалась чужая мягкая рука. – Знаешь, Пруссия, я может и не воин, но и ты никудышный актёр. – Цыган безбоязненно посмотрел на нож, воткнувшийся рядом с ним в трухлявую дверь почти до основания. – Но если долго играть в безумца – обязательно им станешь. Цыган понимал, что перегибает палку, и уже был готов ко всему – очередной вспышке ярости или новой сомнительной шутке, но Гилберт снова сумел его удивить: он издал протяжный стон, запустил руки в растрёпанные волосы и замер, не поднимая головы. Голос его прозвучал неожиданно глухо и низко. – Скажи мне только одно, провидец… Твой Данко, указывающий путь, жертвующий собой ради других, растоптанный толпой спасённых, тот, на чьём пути я встану… Скажи мне, что это не Людвиг!!! Гилберт ссутулился, а его бледные пальцы всё сильнее тянули собственные седые волосы, грозя выдрать их. И Яков, наконец, понял. Монолог Гилберта, резкие перепады настроения, нелепое поведение – всё с самого начала говорило об этом – Пруссия боялся. Отчаянно и безнадёжно. Боялся маленького человека, стоявшего над ним. Как и много лет назад. А могло ли всё сложиться по-другому? И была ли вообще та нелепая старуха-цыганка? Или просто придумана безумной страной, чтобы оправдать свою жестокость к брату? Или, наоборот, попыткой очернить себя, объясняя его безумие? Да и что изменится от того, скажет ли цыган сейчас правду или нет? Яков непроизвольно сжал монетку в руке. Монета была настоящей. И страдания страны перед ним тоже были настоящими. – Нет, не Людвиг. И время двинулось дальше. Пруссия расцепил руки и тихо выдохнул. – Спасибо. Быстрым, нечеловеческим движением он скользнул к двери, попутно подбирая с пола плащ. Легко выдернул нож, и не глядя на Якова, рванулся на улицу. *** Умытая степь сверкала под солнцем, а в воздухе, напоенном влагой, медленно проступала радуга. Гилберт уходил не оглядываясь, слегка раскинув руки в стороны, будто пытаясь ухватить нечто невидимое. Кончики его пальцев едва касались мокрых верхушек полыни, и Яков почти чувствовал во рту её горький привкус. Маленькая жёлтая птичка вспорхнула из-под ног путника и взвилась в небо. Жаворонок завис под самой радугой и выдал громкую радостную трель солнцу. Цыган ещё долго, не моргая, всматривался в удаляющийся силуэт страны. До рези в глазах, до тех пор, пока из глаз не потекли слёзы. *** Ларра и Данко. Они встретятся уже через несколько лет, и конечно же сразу узнают друг друга. Две бессердечные страны. Один добровольно вырвал сердце, и нёс его точно алое знамя в поднятой руке. Другой – давно отдал сердце брату, чтобы оно не подвело в решающий момент. – Я остановлю тебя! – Уверенно скажет Россия. – Ты не надолго меня переживёшь! – Счастливо рассмеётся Пруссия в лицо врагу. Каждый из них прав. Каждый из них знает будущее. Каждый из них будет идти до конца. Пруфлинки: http://www.knife.kiev.ua/fakts-history/dienstdolch.html Знаменитый кинжал SS. Вручался с 1933 года. http://clubs.ya.ru/4611686018427388594/replies.xml?item_no=17660 Монеты Германии периода Третьего рейха. http://www.mirnagrad.ru/cgi-bin/exinform.cgi?basket=&page=9 http://www.1tv.ru/news/world/22269 Хочется верить, что свой железный крест Гилберт заслужил не во II Мировой войне. Поэтому будем считать, что он получил его в далёком 1813 году лично от Фридриха III Вильгельма. (С 1819 года железный крест стал государственным символом сначала Пруссии, а затем и Германии, возобновлялся с каждой новой войной в 1870, 1914 и 1939 годах. В 2007 г. начался сбор подписей за возрождение Железного Креста, однако поддержки это начинание не встретило. Википедия.) http://www.niworld.ru/Statei/druts/cigane.htm Только в 1844 году Фридрих Потт в книге "Цыгане в Европе и Азии" доказал, что родиной цыган является Индия. Это было сделано на основании сходства языков цыган и индийцев. До этого, у многих народов бытовала версия об "африканском исходе" цыган (из Египта). Да и сами цыгане иногда называют себя фараоновым племенем. (Скорее всего для того, чтобы кочевать по средневековой христианской Европе, не вступая в конфликты с властями). http://ru.wikipedia.org/wiki/%CD%FE%F0%ED%E1%E5%F0%E3%F1%EA%E8%E5_%F0%E0%F1%EE%E2%FB%E5_%E7%E0%EA%EE%ED%FB Нюрнбергские расовые законы «Закон о гражданине Рейха» и «Закон об охране германской крови и германской чести» были приняты в сентябре 1935 года, однако, гонения на евреев и цыган начались намного раньше. http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%EE%F1%F1%E8%E9%F1%EA%E8%E5_%ED%E5%EC%F6%FB По мере обострения отношений между СССР и Германией ухудшалось и отношение к советским немцам. В 1935—1936 годах более десяти тысяч немцев было выселено из приграничной зоны на Украине в Казахстан. http://www.bglife.ru/entries/592/ Во время Второй Мировой Войны цыгане участвовали в военных действиях в составе как регулярных армий, так и партизанских групп, смешанных и чисто цыганских. Партизанские действия цыган против фашистов иногда называют «Арии против арийцев».