Тебе удалось воплотить в жизнь свои идеалы?

Кавех тревожно осмотрелся. «Должно быть, для них я выгляжу жалко, — думал он, утыкаясь взглядом в стол и втягивая голову в плечи. — Даже для себя. Смешно, что ещё полчаса назад я смеялся так, будто ничего не происходит». С незнакомцами Кавех расслаблялся, насколько это было возможно, учитывая неспокойную натуру, но с людьми из Академии, бывшими студентами, редко преподавателями, он был весел и беззаботен, говоря, что пришёл просто немного выпить и поискать вдохновения. «А где ещё его искать, если не в таких местах?» — неискренне для себя, но вполне убедительно для других, посмеивался он, не желая признаваться никому, что в таверне он уже не ищет ничего, даже утешения. Оно не нашлось в первый вечер, когда он уснул после первой же бутылки, не находилось и теперь, две бездомных недели спустя. «Твоё положение безнадёжно», — повторял внутренний голос, и Кавех не находил сил с ним спорить. Безнадёжно, да, глупый голос впервые не советовал ему, забывая о рациональности, помогать другим, жертвуя собой, он так же, как когда-то давно, когда у Кавеха был друг, беспощадно говорил правду, даже если та причиняет боль. — Твой непрактичный идеализм мешает жить не только тебе, но и окружающим, — сказал Хайтам, когда отношения были безвозвратно испорчены и до ссоры, которой суждено было стать последней, оставались считанные реплики. — Это кому же? Тебе, что ли? К тому моменту от неловкого знакомства, начавшегося с любопытства, не осталось даже уважения к способностям друг друга. Вернее, Кавех Хайтама уважал, часто даже превозносил, принижая себя (к счастью, не в слух — это достоинство сделать не позволяло), но вот Хайтам, устав от мягкотелости Кавеха, не пытался беречь его чувства. Может, хотел сделать сильнее, научив признавать свои ошибки и исправлять их, а не прятаться за бесполезным для себя альтруизмом, но этого Кавех не понимал. Он никогда не понимал Хайтама, лишь признавая, что он не такой как все. — Мне, — бесстрастно ответил Хайтам. — Мы пишем работу вместе, если ты не забыл. А всё и так затянулось из-за благотворительности, которой ты некстати занялся, чтобы спасти тех, кто спасённым быть не желает. Твоя доброта — просто неподъёмное чувство вины, с которым ты пытаешься справиться, делая то, что тебе не под силу. Но это не работает — ты не видишь? Твои идеалы несбыточны, и ты просто тратишь время и силы ни на что. Невозможно добиться успеха на одном энтузиазме. Нужно уметь оценивать риски и действовать головой, а не одним лишь сердцем. — Откуда тебе знать о сердце — у тебя-то его нет, — рыкнул тогда Кавех, понимая, что это конец их общения. Загоняя воспоминание об их последнем разговоре вглубь сознания, Кавех сгорбился и закрыл голову руками. Неужели к банкротству и одиночеству его действительно привели именно идеалы? Неужели всё это — результат одного неверного решения, которое снежным комом, пытаясь искупиться, привело его в этот ужасный вечер, в котором ему хотелось просто исчезнуть, раствориться и никогда не существовать. Больше не корить себя, не пытаться найти выход. Ведь голос сказал, что его нет, а Кавех обычно (зря) к нему прислушивался. В вечер отчаяния неожиданно вмешалась знакомая фигура. Кавех хотел скрыться, пока его не заметили, но прозорливый Хайтам всегда и всё видел. Он только вошёл и сразу махнул Кавеху, веля оставаться на своём месте, пока он купит выпить. Очевидно, Кавеху плохо и он хочет поговорить. Хайтаму это почему-то было очевидно. Что может быть ужаснее? Признаться кому-то в своих слабостях, да ещё кому — Хайтаму! который, конечно, скажет «я же говорил». Говорил — но что с того? Они всегда были слишком разными, чтобы слова Хайтама, какими бы логичными они ни были, достигли сознания Кавеха. Но, с другой стороны, что может быть легче и приятнее, чем поделиться всеми своими тревогами хоть с кем-то. Или не с кем-то, а именно с Хайтамом. Когда-то Кавех считал его другом, просто они были обречены с самого начала: он боялся остаться вне толпы и общества, а Хайтам к этому стремился. Иногда противоположности не притягиваются, а отталкиваются так, что лишь живут в памяти друг друга, в реальности не пересекаясь. Кавех рассказал Хайтаму, которого после Академии возненавидел за то, насколько отличались их пути, всё. И про Алькасар-сарай, и про гнев Дори, когда почти готовое здание было разрушено зоной Увядания, и про то, как следуя своим убеждениям, он продал родительский дом, чтобы всё-таки завершить проект, и остался без денег. Он показал Хайтаму свою обнажённую и уязвимую душу, не боясь осуждения. Что ещё он может ему сказать? У него не получится добить Кавеха — тот прекрасно справлялся с этим сам. Но Хайтам, выйдя из таверны в прохладный мрак ночи, задал лишь один вопрос: — Тебе удалось воплотить в жизнь свои идеалы? Кавех посмотрел жалобно и не ответил. Хайтам был прав и его взгляд на мир, практичный, суровый, помог бы ему жить, а не выживать. Но, даже если так, Кавех не считал свои идеалы ошибочными, он лишь упрекал себя в том, как пытался их достичь — в этом ему бы точно пригодилась самодостаточность Хайтама. А вдруг это был вопрос поддержки? «Стоило ли оно того? Ты отказался от благополучия, но пошёл на поводу у своих принципов — так скажи же, что это хотя бы сработало». Добросердечному Кавеху такой вариант нравился больше, но он никогда не спросит, что Хайтам имел в виду на самом деле. Очевидно, мечтания Кавеха не найдут отклика в бывшем друге, да и теперь их будет связывать не только старый проект и совместное прошлое, от которого они отказались, но и общий быт. Так уж сложилось. Хайтам, который ругал Кавеха за благотворительность, сам решил ей заняться, но это лишь добавляло Кавеху нервозности. Как отплатить? Возможно ли это вообще, ведь Хайтам сам у себя на уме и наверняка уже не рад, что поддался слабости и предложил Кавеху помощь. Или это было осознанно, взвешенно, как и все решения Хайтама? Кавех не пытался понять. Он просто был рад, что сегодня ночует не в таверне, хоть и боялся того, как будут уживаться под одной крышей побитый судьбой романтик и безжалостный скептик.