ВИЧ-гостья на осколках цивилизации

Когда-то, когда эти странные, но теплые отношения Кроссы и Дрима только начались, монохромная была уверена, что была счастлива, и что большего ей не надо, ибо обретя Дрима, она обрела и все, о чем раньше могла только тайно мечтать, и так, чтобы никто не узнал — но со временем в них обоих что-то начало нещадно увядать, перегорать, страсть сошла на нет, и теперь Кроссу обжигал не огонь страсти, а колючие ледышки холода, да отчуждения — едва обретя друг друга, они начали стремительно терять и теряться. А потом, однажды с утра, проснулись — и поняли, что более их ничего друг с другом не держит — лишь какое-то чувство неловкости, недосказанности, да чуждости подгоняло в спину поскорее разойтись — это было ужасно, но извинения и оправдания Дрима были еще хуже. Он чуть ли не плакал, просил прощения, краснел (хотя в отношении него, правильнее будет сказать «желтел»), стыдливо рассуждал на тему того, что они оба ошиблись — и что все эти игры в любовь были лишь небольшим недоразумением. Вслух, Кросса, конечно, ничего злого ему не сказала — лишь давила слишком грустную улыбку, да незаметно смаргивала слезы, почти не дыша — грудную клетку сковала сильнейшая боль — а про себя злобно думала: «Оба ошиблись? Так значит, Дрим? То есть, для тебя все эти чувства — просто игры в любовь? Да как ты, черт подери, смеешь?!» — но в слух, опять же, ничего не сказала — просто потому, что не хотела обижать этого солнечного мальчика, который смотрел с такой искренней болью, что Кросса ему ничего плохого сказать не могла — да и не то чтобы она в тот момент в принципе могла что-то сказать — настолько все болело внутри нее, опухало, сдавливало, что единственное, что она сделала — молча кивнула встала, и ушла, не позволив себе за воистину долгий день проронить ни одной слезинки. Но как только день сменился ночью… Как только наступила темнота, она сидела на полу подле кровати и горько-горько плакала, некрасиво размазывая злезы по щекам, искренне желая, чтобы кто-нибудь сейчас явился и испепелил ее — лишь бы не сидеть вот так, на полу, в темноте съемной квартиры и не умываться собственными слезами, которых было до неприличия много. Для Дрима это, определенно, был лишь случайный всплеск чувств, хотя ему по статусу положено любить — а для одной конкретной скелетки, которая отдала этому скелету часть своей души навсегда, это была не случайность, но уж точно — навсегда — ибо ее черствое сердце способно было любить только этого хранителя — даже если этот самый хранитель хотел любить другого или другую. И Кросса его винить за это не собиралась — да и зачем, если все равно насильно мил не будешь? А брать и насильно удерживать кого-то, особенно настолько любимого, как Дрим, было не в её правилах — даже несмотря на репутацию злодейки из-за разорванной связи с Найтмером, которую, к слову, разорвать помог именно Дрим — даже несмотря на то, что хотелось… Ей хотелось создать семью, ей хотелось любить Дрима, ей хотелось построить семью именно с Дримом — но он явно был не в курсе относительно ее планов, а даже если бы и был, ну и что? Заставлять или принуждать к чему-либо она не собиралась, увольте, Дрим достоин большего, лучшего, светлейшего и чистого — а она таковой явно не являлась, ведь из светлого у нее один глаз, да тяжелый мех на одежде королевского стража из родного, но стертого XTale — и если Дрим хотел чего-то более высокого во многих аспектах, чем монохромная стражница — эта самая монохромная стражница ему и слова не скажет — молча отпустит, оторвет от сердца — как-бы больно потом не было. Потому что Кросса не в праве командовать мыслями и чувствами Дрима — но в тот момент, когда безудержно рыдала, пришлось признать, что и своим чувствам она, увы, не хозяйка — иначе явно было бы не так больно, будь она в силах их сдержать. А когда ночь сменилась утром — монохромная уже не ревела — лишь валялась разбитой (морально) грудой костей, да тихо всхлипывала, смотря куда угодно — но не поверхности, которые могли бы ее отзеркалить, показать замученную рожу — а иначе будет так стыдно, что она предпочтет повеситься. Жить дальше. Если Дрим ей приказал сказал жить дальше — Кросса будет жить, правда. Даже с огромнымой моральной потерей, даже просто — с потерей. Но будет. Она ведь, пусть и бывший, но — стражник. Причем из королевской гвардии. А раз король приказал жить дальше, несмотря ни на что — она будет. Просто думай, что это все — приказ — и все образуется. Когда спустя время ей начало нездоровиться, она сильно удивилась — а еще больше она удивилась, когда заметила, что у нее страдают тазовые кости — что-то вроде аналога протекания ЗППП у скелетов — да, черт подери, бывает и такое, правда когда-то монохромная слышала об этом лишь побочно — да и зачем ей надо было забивать себе черепушку «такими глупостями», если была уверена, что ее венерический букет никогда не настигнет? Королевские стражи, конечно, побочно мусолили тему инфекций, вирусов и прочих сомнительных радостей — но только то, что им могло пригодиться, и чем они реально могли заболеть — однако в эти уроки никогда не входила тема половых заболеваний — также как они и не входили в планы Кроссы. Однако точно ничего сказать же нельзя — Кросса в любом случае не врач, да и медицинские знания у нее на низком уровне — благо, что одна немного взбалмошная ученая согласилась провести ей экспресс-тест. Сначала Кросса была уверена, что это что угодно, но не венерическое, черт подери, у нее же не было контактов с зараженным — однако ученая, смотря с некой жалостью, протянула ей полоску, очень напоминающую тест на беременность — если бы у нее получилось что-то с Дримом, то это действительно был бы тест на беременность — явно положительный. И тест положительный, да. Только это тест на ВИЧ инфекцию! Монохромная смотрит на это самым несчастным взглядом, трагически кривится, дрожащей рукой сжимает полоску теста, а потом начинает трясти головой — она не верить, что это правда! — Увы, — говорит ученая, после чего опускается рядом — Из-за твоей скелетной природы, сложно сказать точно, насколько это прям ВИЧ, но… Сам факт того, что тест подтвердился. — Но… Как?.. — скелетка последние буквы буквально проглатывает, тяжеловато дышит — ей плохо и страшно от своих же мыслей, а еще страшнее, собственно, за Дрима — который, судя по всему, ее-то во время страстных моментов и заразил. Ученая, похоже, уловила настрой скелетки — отчего и бросает: — Как я понимаю, ты примерно знаешь, кого стоило бы отправить на консультацию тоже, — и смотрит еще так внимательно, словно читает — Кросса не была старым и замудренным фолиантом, по которым когда-то учились Дрим и Найт — она самый обычный и элементарный клочок, где остались пару строчек — из, штук, наверное, тридцати — прочитать монохромную иногда было до одури легко — быть может, от того Найтмер так быстро и заинтересовался ей — в начале, но потом, как только изучил — сразу наскучило. — Я… — скелетка проглатывает слова, да и смысл от них, если сейчас они ничего не значат? — Ты уверена? — Ну… Скажем так — 100% уверенности в том, что у тебя именно ВИЧ — нет. У тебя вполне может развиваться и сифилис, но тест, из-за особенностей твоей природы, может его читать, как ВИЧ. Я не уверена, что это ошибка — конечно, чтобы получить больше ответов, стоило бы пройти огромную консультацию, но… Не думаю, что тебе это нужно. Она, увы, была права — Кроссе действительно это было не нужно. Теперь в приоритете было разобраться с другим. Дозвониться до Дрима оказывается не просто — да и трубку поднимает не он, а этот выскочка Блу — Кроссе плакать хотелось от того, насколько все затянулось. — Ох, Кросси, привет! — сразу сладенько щебечет он, судя по звуку что-то готовя — Что-то случилось? «Ты это сейчас серьезно?» — недовольно думает скелетка, кривится, плотнее прижимаясь к трубке. В прочем, вместо этого, она цыдит сквозь зубы: — Дрима позови. — Но зачем? Давай я ему передам! Он сейчас сильно занят! — Дрима позвал!!! — Кросса не хотела срываться, правда, но, увы, нервы сдает в самый неподходящий момент — и сначала в трубке лишь что-то шкварчит. Прошла, может быть, минута — а внутри Кроссы образовалась пропасть длинною в вечность. Когда на том конце провода, наконец, раздается до боли знакомый голос — со стороны Кроссы срывается судорождный вздох — это будет возможно не самый долгий, но самый тяжелый разговор в её жизни. — Кросса? — чуть хмурый голос становится несколько легче — Что-то случилось? — Случилось, — цедит она сквозь зубы, стискивая провод — Ответь, но только честно — ты с кем-нибудь до меня занимался сексом? Не защищенным… — ей самой эти слова даются не легко, черт побери, но максимально честный ответ сейчас был крайне нужен. — Что? — смущенно издает в ответ Дрим, явно покрываясь золотистым румянцем — Я не понимаю… — Дрим… У меня положительный ПЦР-тест, — на одном дыхании признается она, едва давя в себе набежавшую тоску и жалость. — Что? — немного тупо спрашивает хранитель, заставляя Кроссу зло стиснуть зубы — он что, издевается над ней? — ПЦР — Полимеразная Цепная Реакция. Тест на ВИЧ, — разжевывает монохромная — Он у меня положительный. — Подожди! А разве мы можем?.. — восклицает Дрим прямо в трубку. — Да, — признается Кросса — Как выяснилось — да. И это может быть вполне себе не ВИЧ, а тот же сифилис — точно сказать сложно, — скелетка выжидает несколько минут, прежде чем говорит: — Ты был первым, с кем у меня было… Было. А значит, и заразиться я могла только от… Тебя. По этому ответь честно (а мог ли он так?) — был ли у тебя до меня с кем-то не защищенный секс? Сначала в трубке молчат. Долго, тяжело, даже возмущенно — но потом, очень стыдливо и нехотя, сообщают: — Да… Да, было. В одном таймлайне, который много лет терроризировал Эррор. Там была такая милая молодая девушка, и… Между нами вспыхнула страсть, — и снова замолкает, признавшись в довольно тяжелом моменте. Какое-то время молчит уже сама Кросса — переваривает информацию, от которой её сильно так тошнит — а потом молча завершает звонок, закусывает ребро костей кисти — лишь бы окончательно не расплакаться, хотя, ой-ей, спецефичные такие слезы уже текут у нее по… Костям. В этот момент ей хотелось, чтобы на нее упало что-нибудь тяжелое — чтобы расщепило её вместе с непреодолимой болью. Ближайшие дни она почти не выходила за пределы квартиры — а если сталкивалась с соседями, то они её избегали, да смотрели придирчиво-опасливо. Эти идиоты услышали её разговор по телефону. Когда она решает сбежать от всех подальше, она, запахнувшись в капюшон и тяжелые одежды, начинает бесцельно продить по рандомно выпадающим аушкам — просто чтобы пережить все свои боль и дерьмо подальше от всех, наедине — как переживала все раньше, обжигаясь о свою же раненную душу — но так было легче, и всегда работало. Так отчего же метод не работал сейчас, оставляя Кроссу на милость обжигающим морозам разных Сноуденов — страшных и симпатичных, бедных и богатых, пестрящим разнообразием голосов и застывшими в одиноким молчании? Неужели Дрим забрал у нее не только душу, девственность, здоровье — но и единственный надежный обезбол для сердца? Из тебя такой херовый герой, Дрим… Тебе бы вернуться к Найтмеру и стать его верной приспешницей! Когда Кросса попадает в абсолютно незнакомую ей вселенную, первое, что она отмечает — это особый вид заледенения почвы, полутемную атмосферу — да какой-то другой холод, не такой, как раньше — более колкий, он ловко пробрался под одежду, как-то любовно начав оглаживать ей кости… А еще у нее сложилось четкое ощущение, что кто-то за ней следит — так цепко и внимательно, с прищуром… Она знала, что такое паранойя, знала, когда она подтверждалась, а когда оказывалась беспричинной — и вот сейчас, снова с ней столкнувшись, не была уверена, какой же сейчас у нее тип — но все равно двинулась туда, вглубь черного и мрачного леса. Некто, кто стал причиной этой паранои — выдвинулся в след. Чем дальше в лес — тем страшнее. Это было не самое приятное открытие Кроссы, так и какое-то странное ощущение того, что некто не просто тебя преследовал, находясь до неприличия близко, а шел аккурат след в след, буквально дыша тебе в спину — однако стоило стражнице резко обернуться, как за спиной никого не было. Это были жуткие прятки, которые порядком так затянулись. В какой-то момент скелетка пришла к выводу, что если она сейчас не попробует вступить в контакт с причиной своей паранои — то лес она этот уже никогда не покинет. — Эй, — говорит снова, резко затормозив и развернувшись, пряча страх под слоем недовольства и тяжелого капюшона — Я знаю, что ты, черт подери, преследуешь меня. Покажись уже наконец, и не трепи никому нервы. Сначала становится очень тихо, словно даже сам снегопад замолчал — возможно, настолько дерзкой она оказалась, но внезапное хихиканье, от которого так и несло сумашествием, заставляет вздрогнуть уже её — да на всякий случай проявить нож, крепче стиснув его — мало ли, что за существо она спровоцировала. — А ты дерзкая, — говорит голос с неким наслаждением, после чего в нее направляется поток ветра — холодного, но более мягкого, нежно — Кросса, не так ли? — спрашивает он — Я узнал тебя по твоей робе, — поток ветра касается её плеча, заставляет сильнее поежиться. Сущевство снова хихикает, потом — чуть шаркает. — Я должен тебя попросить пугаться не так громко, как бы тебе хотелось, — мурлычет незнакомец — И да, можно тебя о кое-чем попросить? Кросса молчит, лишь сильнее хмурится, да вопросительно склоняет голову на бок. — Яви личико, дорогая, — просит некто, словно бы даже умиляясь — Я так давно не видел твоего лица… — Мы знакомы? — спрашивает Кросса, обхватывая мех пальцами — определённо, правильнее было бы сохранить анонимность, но а был ли смысл, если этот некто (или это нечто?) уже откуда-то знало её — быть может, какой-нибудь старый знакомый решил над ней прикольнуться? — Оу, это смотря, с какой стороны на это смотреть, — издевается сущевство, снова хихикая — Я знаю кто ты и что ты, а ты — хм… Может, ты меня узнаешь? Раздается хруст суставов, а потом — неспешные шаги прямо за спиной Кроссы — и они настолько леденят ей душу, что желание оборачиваться резко куда-то исчезает. — Вау, — говорит голос — Ты в близи еще лучше, чем издалека, — в этом полушепоте ощущается что-то сверхвлюбленное — Ну же. Повернись ко мне. И яви личико, — это уже был хлесткий приказ, неподчинение которому — равно самоубийству. Мысленно досчитав до трех, монохромная резко оборачивается — и стыдливо отдергивается подальше, спиной натыкаясь на заснеженное дерево. Перед ней стоял Дрим. Только не её, а другой — страшный-страшный, явно имея в себе ДНК Хоррортейла. Раза в три выше Кроссы, худой, с сумашедшим выражением лица, в каких-то королевских лохмотьях, с жуткими рубцами по костям, да ало-золотыми глазами и сумасшедшей зубастой улыбочкой — монохромная, которая на его фоне казалась низкой, крепкосколоченной тумбой, поняла наверняка — если ей удастся покинуть эту ау — сия рожа будет преследовать её до скончания веков. — Здрасьте, — шипит сущевство, склоняясь в издевательском поклоне — Ну? Есть идеи, кто я? Кроссе очень хотелось ошибаться, но, увы, реальность была такова, что на знала этого принца, до этого никогда с ним не видясь — а какой-то огонек пугающей догадки, видимо, почувствовал и этот Дрим — оттого, похоже, и довольно захихикал, смотря на Кроссу так, словно умиляясь. — Вижу — знаешь, — не без гордости говорит он, после чего протягивает свои длинные руки к скелетке, заставив ее сильнее сжаться, после чего легонько зацепил пальцами капюшон — Кросса не без удивление увидела, что его фаланги были покрыты золотыми кольцами — и скинул его обратно ей на плечи, а потом легонько стянул ткань, что скрывала ей нижнюю часть лица — кости Кроссы сразу же покрылись трогательным румяцем, в то время как она сама начала плавиться под взглядом местного Дрима. Он был так рад ее видеть… К чему бы это? — Ты так похожа на… Нее, — шипит принц, после чего опускается перед скелеткой на колени, плотно схватив ее руку и придав к своей груди. — На кого? — чисто из вежливости спрашивает монохромная, чуть хмурясь, но не рискуя освобождать конечность — мало ли, еще откусят. — Ах… — с нотками трагизма выдыхает Дрим — На нее… У меня здесь была своя Кросса, моя несчастная эктоплазмичка… Кросса невольно вздрагивает от тонкого поветрия упоминания Эктоплазмии — страшной процедуры, при которой монстр мучительно терял не только здоровье и рассудок, но даже жизнь — восстановлению это все более потом не принадлежало, да и больше года потом не жили — более длительных сроков до сих пор зафиксировано не было. Тем временем Дрим продолжил: — Я нашел ее также, как и тебя — она бесцельно бродила по моим владениям, не имея ни сил, не развязанных рук, — скелет достаточно резко дернул монохромную, после чего прижал к себе, начав гулять очень длинными руками и пальцами по её телу, совершенно не обращаясь внимание на слабое сопротивление — Несчастная, с поехавшим рассудком, она нуждалась во власти над собой… — Дрим тяжело выдохнул сквозь зубы — и чем больше он рассказывал, тем отчетливее стражница представляла себе эту картину, а душа наполнялась тяжестью от сочувствия и к местному Дриму, и своей погибшей версии — естественно, что причиной смерти была Эктоплазмия, а если говорить конкретнее — её последствия для организма. — Сколько она прожила? — чисто из вежливости спрашивает Кросса, делая вид, словно её сейчас не лапали. — Чуть меньше года, — признается Дрим ей куда-то в плечо — И это были мои самые лучшие дни, когда она была жива… — наконец он также резко отрывается от нее, выглядя даже возбужденным. — Идем со мной, — приказал он — И мы познакомимся… Поближе. Конечно, идти за ним — явно плохая идея, но едва ли у Кроссы есть выбор, когда её просто берут, плотно прижимают к груди, — монохромная не без удивления ощущает тепло костей — да торопливо уносят в неизвестном направлении — похоже куда-то, где есть цивилизация. Дрим, по сути, правил лишь небольшой кучкой выживших монстров, предварительно сведя их с ума — от того рядом шатались лишь несчастные оболочки без эмоций, беспрекословно выполняя все, чего захочется правителю-самодуру — сейчас ему хотелось, чтобы они обслужили Кроссу, подали напитки и пищу, в то время как он трахал ей мозги, постоянно донимая разговором — а у достаточно апатичной скелетки не было ни сил, ни желания разговаривать с кем-либо, хотя чисто из вежливости она поддерживала их милую беседу, просто иногда что-то спрашивая, да неуютно ежась — ситуация была достаточно пугающей, как и само это королевство в принципе. А Дрим все щебетал и щебетал, смотря так искренне-влюбленно… Единственная причина, по которой Кросса не попыталась пока остановить его словесную холеру, так это то, что это говорит Дрим — а её Дрим с ней так много никогда не трепался ни о чем, без повода, её Дрим никогда не смотрел так влюбленно, не нашептывал комплименты… Ее Дрим не любил, особенно её — просто не мог. А этот выглядел пусть и жутким, но был таким искренним и влюбленным, что у монохромной не было особого желания прерывать все это — как-бы пугающе не выглядело все это со стороны. В какой-то момент, монохромная явно его упускает, местный Дрим ее хватает за руку, больно выворачивает сустав, да буквально кидает на стол, проломив его ее телом, после чего набрасывается, начинает блуждать руками по телу, лапать, срывать одежду, даже целоваться — но с позиции своего роста и тяжести одежды, сопротивляться этой версии Санса, которая размером под Папируса, довольно трудно. — Ты такая милая, ты такая хорошенькая… — в бреду шипит он, не давая права вырваться — Я так скучал по ней, а тут — ты… Вся такая гордая, недоступная… Такая хорошая… Я хочу тебя, хочу… — не все слова из этого бессвязного бреда Кросса смогла расшифрововать, но общий смысл — вполне был ясен. Скелетка понимает, что они оба будут заниматься не только сексом, но и самообманом — потому что она будет видеть в нем привычного ей Дрима, а он будет видеть в ней ту Кроссу, которую когда-то встретил. Ну а с другой стороны, а какая разница? Сидя полуголой и изнасилованной рядом с местным и очень довольным Дримом, мелко дрожа от прошедшего по ней озноба, Кросса прижимала к грудной клетке свою куртку с мехом — и пыталась понять, какого черта произошло? Как она это допустила? А вот сидящий рядом Дрим был более чем спокоен и доволен. — Мне понравилось, — ухмыльнулся он, после чего положил свою руку на плечо Кроссы, ощутимо став кости. Выйдя из оцепенения, монохромная, стараясь не смотреть на него, брякнула: — Тебя ничего не смущает? — А что-то должно? — с долькой равнодушия спрашивает Дрим, склонив голову. — Ну… У меня ВИЧ, — признается она, опуская голову — Дрим… Тот, другой — заразил меня. И пока я ему не рассказала о том, что у меня ПЦР-тест на ВИЧ положительный, он даже не подозревал, что чем-то болен… Откровенно говоря, вспоминать своего Дрима, более привычного, после всего произошедшего — очень неприятно, а особенно тогда, когда ты только начала забывать все то дерьмо, что произошло. — Да? — насмешливо издает местный Дрим, после чего притягивает Кроссу к своей груди — У меня тоже много разных заболеваний, а после тебя — еще будет и венерическое заболевание. Ты хочешь об этом поговорить? — Нет, — честно отвечает Кросса. — Ну вот. Кросса развалилась на покошеном и гнилом троне Дрима, разодея в тонкое, темное, старомодное платье, даже несмотря на бродящий везде холод — но он был не такой страшный, как душевный. Ее ноги, юбка, трон были засыпаны золотом, серебром, всякими разными драгоценностями, везде стояли вскрытие сундуки, а ее в кости голени целовал Дрим, называя своей королевой, умоляя, чтобы она осталась с ним — да и отчего бы не согласиться, если они смогут так друг другу помочь? У Кроссы, наконец-то, появится семья с Дримом, а у Дрима будет своя черно-белая королева — такая же несчастная и потеряная, как и он сам, но тут их уже никто не обвинит ни в чем — слуги были едва ли не немы, а холодные и горячие пустоши слов не имели — Дрим управлял тишиной, а Кросса — его чувствами. — Моя… Моя королева, — любовно шептал принц, сжимая ее голень и колено. Правильнее, конечно, было бы на это что-нибудь ответить — но какая-то немного покошеная диадема была намного интереснее, чем сумасшедший скелет, который, к тому же, и модификация ее бывшего. Хотя какая уже разница, если она, по сути, и так осталась у разбитого корыта? А в этой побитой таре — ее гордость, ее честь, моральные устои — да положительный тест на ВИЧ. Самое радостное, что с ней произошло.