Свет двух миров

Часть вторая. Вернувшаяся 1. Пани Тереза хмурилась. Вообще-то она была очень доброй и не очень способной к злобе за пределами своих уроков, но когда дело касалось занятий — что ж, тут пани Тереза менялась: мрачнело её лицо, сверкали глаза, губы вытягивались в тонкую ниточку — она была недовольна, и недовольна так, что это было очевидно. Недовольству был повод — сидящая рядом с ней девчушка была талантлива, у неё были весьма покорные музыке пальцы, но святой боже! — как же она была нерадива! –Ты опять не занималась! — резюмировала пани Тереза, и ниточка губ стала тоньше. — Ни капли занятия! –Я занималась, — пискнула девчушка, но было видно, что и этот писк её только ради порядка. –Не лги мне, Агнешка! — вздохнула пани. — Твои руки совершенно забыли движения. И это тогда, когда они должны были их запомнить! Как мы с тобой договаривались? Агнешка молчала. Она знала что так будет. Так было уже не раз и не два. И должно было повториться! Но Агнешка не могла себя заставить заниматься, не могла сесть за проклятое пианино! Но мама требовала, мама хмурилась точно также как пани Тереза, и говорила с ласковой серьёзностью: –Это большое умение, Агнешка. –Мне не нравится! — пыталась отбиться Агнешка, да куда там! Её мама — добродетельная Ивонна Лучак — в припадке своей добродетели и упорства могла перевернуть весь мир и даже не вспотеть. Мода на пианино вошла в дома многих девочек. Все подруги Агнешки так или иначе получали уроки. Некоторые, впрочем, были весьма довольны, иные занимались для общественной отметки, мол, и мы не хуже, а вот Ивонна Лучак, похоже, хотела сделать из своей дочери пианистку. Чего хотела сама Агнешка никто, конечно, не учитывал. –Мне придётся сказать твоей маме, — вздохнула пани Тереза. Теперь в ней было меньше от учительницы и больше от человека. — Придётся, Гнеш… Агнешка всеми силами пыталась сохранить равнодушие. Говорите, воля ваша! Но внутри всё сжалось в неприятный ледяной комок — нет, Ивонна Лучак не била свою дочь, не отчитывала её криком или скандалом, она просто читала скорбную отповедь о дочернем непослушании, разочарованно вздыхала и плакала сама, вопрошая у пустоты: –Что я делаю не так? После чего, успокоившись, тоном суровой настоятельницы велела Агнешке оставаться без десерта следующие два дня, а вечером, когда возвращался отец, жаловалась ему: –Агнешка совсем пропадает! И тогда отец — пан Францишек подключался к воспитанию. Его отповедь была короткой, а взгляд менее разочарованным, но тон был такой усталой, что Агнешка каждый раз впадала в плач и следующую неделю занималась с особенным прилежанием, вымаливая прощение у родителей, но сменялись дни, бледнела память, начинали ныть пальцы, которым противны были клавиши пианино, и Агнешка снова бросала занятия, и никак не могла заставить себя сесть за урок. «Завтра, обязательно завтра» — обещала себе Агнешка, но наступало это проклятое «завтра», и Агнешка находила сотню причин не заниматься, и обещала себе иное: «встану раньше до прихода пани Терезы…». И это сбывалось через раз или не сбывалось вовсе. Словом, Агнешка была дурной ученицей, что вызывало припадок досады ещё и у самой пани Терезы — та видела, что у девочки есть музыкальный слух и подвижные пальцы. –Агнешка, — пани Тереза хорошо знала Ивонну Лучак и за годы преподавания научилась разбираться и в детях, и теперь, когда они сидели в молчании, и Агнешка не терзала инструмент, это разбирательство, затеянное человеческой живой душой учительницы, выползало, — ты понимаешь, что твои родители платят мне деньги за каждый урок? Думаешь, им некуда их тратить? Было, конечно же, было куда! Агнешка была ещё молода, не работала, и не допускалась до больших и важных разговор между отцом и матерью, а также приходящих к ним друзей. Но она ведь жила в обществе! Она видела газеты, видела странные и страшные заголовки, видела как в лавках колеблются цены, и как те, у кого ест возможность, делают запасы… –Будет война, — сказала ей одна из подруг как-то буднично, взглянув однажды в небо, словно видела в этом небе уже тень этой самой войны. –С чего ты взяла? — фыркнула Агнешка, — всё… –Будет, — уверенно перебила подруга, — мы увидим её. Агнешка хотела спросить, с кем, мол, война и чего мы увидим, но не спросила. Она жила в обществе, она напитывалась слухами, она видела озабоченные и мрачные лица людей на улицах, слышала быстрые речи… Что-то дрожало в воздухе. Ждало. Но Агнешка была молода и не верила в то, что эта дрожь прорвётся во что-то большое и страшное. Она тяготилась уроками пианино куда сильнее, чем шелестами и шёпотами, которые то стихали, вроде как успокоилось, то, не имея будто бы возможности определиться, называли вплоть до точного дня начала войны. Всё это было эфемерно, а приход пани Терезы был реален. –Всё понимаю, — признала Агнешка, — но не могу. Не могу я! Не нравится мне всё это! Пани Тереза помолчала. Она уже знала об этом, ждала только признания. Бывает так, что ученик может чего-то добиться, но руки его дрожат и мысли тоже, и в какой-то момент он от нервов испытывает отвращение к инструменту, а здесь отвращение было постоянным. –А чего же ты хочешь, Агнешка? — спросила пани Тереза, когда Агнешка обхватила голову руками и тонко вздохнула, сокрушаясь над бедной своей жизнью. Чего? Агнешка чуть не сорвалась к правдивому ответу: прежде всего ей хотелось бы, чтобы из её комнаты ушла тень! Та самая, которая висит над нею с каждого утра, которая подмигивает ей в зеркале провалами глаз, которая не отступает и которую не видит мама… –Я? — Агнешка взяла себя в руки легко и непринуждённо — молодость помогала ей, — замуж я хочу. Пани Тереза улыбнулась. Её лицо разглаживалось, молодело, исчезала нитка губ, выцветал фанатичный блеск в глазах… –А чего? — продолжала насмехаться Агнешка, — он явно не заставит меня заниматься на пиани… Она осеклась. В комнату заглянула мама, привлечённая отсутствием шума. –Как вы тут? — спросила Ивонна Лучак. Спросила ласково, но Агнешка поняла, что сейчас начнётся очередное представление в честь её непокорности и непослушания. –Вы знаете, — пани Тереза легко поднялась с места, — я думаю, это наше последнее занятие. Мать метнула в Агнешку зловещий взгляд, грозящий всеми муками преисподней за такую выходку. Но пани Тереза опередила её мысль: –Я, к сожалению, нездорова, девочка здесь не виновата. Мне тяжело столько сидеть. Ивонна Лучак была разочарована. –А Агнешка? –Я думаю, у девочки большое будущее, — пани Тереза улыбнулась, очень тепло и живо улыбнулась, — понимаете? Просто вам нужен другой учитель. Я могу порекомендовать, если хотите… –Обойдёмся, — ласкаться с отказчицей Ивонна Лучак не намеревалась. Ещё бы! Сколько потеряет девочка без этих уроков? –До свидания, — пани Тереза кивнула Ивонне, отдельно улыбнулась Агнешке, — удачи, Агнешка, надеюсь, в следующий раз, когда мы встретимся, ты будешь уже известна. –Разумеется, — Ивонна Лучак высказывания не оценила и поторопилась выпроводить пани Терезу, разрушившую надежды на становление дочери в скором времени пианисткой. Агнешка усмехнулась сама себе. Память, проклятая память! Она уже с трудом помнит свою комнату из той жизни и с трудом вспоминает что-то о себе, о деталях, вся прожитая земная жизнь стала лишь наброском элементов, которые то подсвечиваются острее, то тускнеют. Если подумать, то сейчас Агнешка даже не могла сказать — наказала ли её мама тогда за уход пани Терезы? Тщетно напрягалась память полтергейста — пусто в ней было на этот счёт. Зато другое помнилось отчётливо: пани Тереза не встретилась больше с Агнешкой. Вскоре пришло тёмное время, страшное и беспощадно холодное. Пани Тереза попала в гетто вместе со своим сыном и его женой — еврейкой. Там следы её затерялись. Впрочем, тогда затерялось много следов. Агнешка потеряла их все ещё до посмертия. А потом появился Уходящий, появился в очередной раз, терзавший её с детства, он на какое-то время пропал и перестал пугать своим присутствием Агнешку — жизнь вокруг была страшнее, холоднее и голоднее. Агнешка не вышла замуж. Агнешка не стала пианисткой. Агнешка скрывалась то у тётки, то у подруги, то у кузины, и всюду были ужас, голод и холод. И ещё — её находил Уходящий. Но Агнешка уже не боялась его — что могла сделать неотступно следовавшая за нею тень, когда люди вокруг делали вещи куда более худшие? Смерть стала такой близкой, что Агнешка не реагировала уже на Уходящего. С тем же равнодушием она могла бы заметить музу, или не заметить её. А потом бежать стало некуда. Кончались родственники, исчезли шансы притаиться, и она даже не сопротивлялась, когда в очередной раз зарябило прибережённое для какого-нибудь обмена зеркало, когда в нём возникла тень Уходящего и потянула к ней свои бесконечно длинные, чёрные сильные руки. Конец войны Агнешка застала уже полтергейстом. Для потустороннего мира время идёт иначе, Агнешка крепко держалась за память людскую и живую, но та подводила. Прожитое подменяло настоящее. Агнешка, переставшая ощущать страх перед Уходящим при жизни, умерев, вновь боялась его. А он говорил, говорил о своей цели, о возвращении мёртвых, а Агнешка рвалась в жизнь, пыталась искать хоть кого-то знакомого, и Уходящий, о странное дело, её не держал! Он позволял ей метаться по разрушенной стране, по городам, ставшим чужими, преодолевать из последних посмертных сил огромные расстояния, и искать, искать — оставлять надписи углём на стене: «не видели ли вы?..» и писать на запотевших стёклах: «отзовитесь, те, кто…», она давала адреса из памяти, она смотрела в окна, и Уходящий был где-то поблизости, но она не верила ему. –Никого нет, но я могу помочь, — убеждал он, но не трогал её более. Агнешка металась, металась, пока не поняла, что прошло слишком много лет, что страна, лежащая в руинах, восстала, что заменили стёкла, что нашлись документы. –Я могу помочь, — напоминал Уходящий, проявляясь вновь. Но она его боялась: –Уйди, оставь меня! –Я могу вернуть мёртвых, — напоминал Уходящий и только эти слова отзывались странной дрожью в сердце Агнешки. Она толком и не жила. Но она успела побыть в посмертии, чтобы оценить — здесь невозможно остаться собой. Но как отказаться? Как отказаться от возможности вернуться и вдохнуть живой воздух? Как отвратить от себя шанс выйти из серости, снова почувствовать цвета? Особенно скучала Агнешка по зелёному, а по жёлтому или красному совсем нет. Эти цвета были ей знакомы, а зелёного она не видела уже очень давно. Уходящий дождался её смирения, он дождался минуты, когда Агнешка сдалась, совсем сломалась в страхе перед ним и перед вечностью, в которую он её погрузил. –Найди…– уговаривал Уходящий, обвиваясь серостью вокруг её мира. — Найди такую как ты. В иной момент Агнешка бы спросила «какую?». Но сейчас она знала — ту, что увидит. Увидит тень. Её уже тень. Именно такие нужны были Уходящему, ими он напитывался, чтобы провернуть то, что обещал и чего хотел. –Убей! — приказывал Уходящий, — или отдай её мне и я убью. Но это должно случиться. Агнешка понимала и это. вообще в посмертии ест много такого, что понимаешь сразу, и что никак не объяснить и лучше совсем не объяснять ещё живым людям — к чему пугать их правдой? –Вознагражу…– шипела серость, пузырилась, принимая различные формы вокруг Агнешки. И она, кажется, даже соглашалась с этими формами и уж совершенно точно она бросилась искать такую как ты. Сколько было зеркал? Сколько было стен? Она проходила сквозь них, иногда даже забывая чего и ради кого ищет. Но тогда Уходящий настигал её, и она снова металась, пытаясь найти жизнь, что заметит её, что увидит отчётливо. И нашла однажды. Софья Ружинская была совсем ребёнком, лежала ещё в кроватке, и не могла даже перевернуться толком, но она увидела Агнешку и что-то даже попыталась ей сказать на своём, неразборчивом лепете. И Агнешка поняла что не сможет. Она не сможет отдать Уходящему это дитя, и сама не сможет уничтожить её. Но в её силах было спасти девочку и мать. Софья Ружинская не знала — мама никогда не рассказывала ей, но они однажды жили в очень комфортной и даже большой просторной квартире. Вот только в ней началась какая-то чертовщина: сами собой включались и выключались краны, закипал пустой чайник, падали предметы, которые не должны были упасть, всю ночь что-то скрипело, вздыхало, стонало, повизгивало, шелестело в обоях… –Что ты делаешь? — спросил Уходящий. — Просто убей её. –Извожу, — солгала и не солгала Агнешка. Она изводила мать с дочерью, но не для вреда им, а для спасения. Именно тогда Агнешке, до сих пор толком не лгавшей, удалось обмануть Уходящего. Он поверил и дал Агнешке карт-бланш на дебош. Им она и воспользовалась — просто уронила вдруг люстру посреди комнаты. Для матери Софьи это стало последней каплей. Она схватила свою маленькую дочь, в тот же день собрала кое-какие вещи и съехала. Агнешка последовала за ними, отрываясь от Уходящего, и не выходила с тех пор глубоко в посмертный мир. Она хотела убедиться, что ребенку ничего не грозит. А с тех пор — сама привязалась. И удивительно ли было то, что Софья Ружинская, научившись переворачиваться, а затем ходить видела Агнешку? Чем, кстати, нервировала свою мать, помнившую внезапные аномалии старой, наспех и задёшево проданной квартиры. –Там девочка…девочка, — пищала маленькая Софа и тыкала пальцем в Агнешку, а её мать видела только пустоту. И нервничала. Пока не нашла успокоение: –Наверное, ты наш ангел-хранитель? Ангелов Агнешка никогда не видела, даже в посмертии их не встретилось, но в некотором роде, поразмыслив, она про себя согласилась — да, пожалуй, ангел. Агнешка знала — Уходящий её ищет, и от того не шла глубоко в мир посмертия, висела в квартире Софьи, а та взрослела и понимала — видеть то, чего не видят другие — не совсем нормально. –Не бойся, — убеждала Агнешка, когда Софья была первоклассницей. — Каждый верит во что-то, но, порою, не встречает никакого подтверждения своей вере. А ты — ты особенная, а я твой друг. Так и жили. И пусть у Агнешки таяла память, и по мере взросления просыпалась ревностная капризность по отношению к единственному родному существу — к девочке, которая видела её, но которая жила, а Агнешка нет, привязанность полтергейста росла. Она, откровенно говоря, и думать забыла об Уходящем и просто существовала, словно вся встреча с ним и посмертие не значили. Откуда Агнешка могла знать о судьбе? Она не верила в то, что Уходящий дотянется до Софьи, если та будет осторожна. Но та оказалась неосторожна. И если Кафедру, которая работала с паранормальными явлениями, Агнешка ещё кое-как пережила, надеясь, что это временно, то вот когда Софья сама вышла на след Уходящего… Это было слишком. Агнешка трусливо сбежала. Она боялась — Уходящий дотянется через неё до Софьи. Но оказалос, Софья сама лезет не в своё дело, и уже виделась с ним, а если виделась, он и без Агнешки на Софью выйдет. И не помогут даже друзья Софьи, которым так открылась Агнешка! Так опрометчиво, так глупо! Агнешка попыталась выставить ультиматум уже Софье, попыталась ей объяснить, спасти, но посмертие путалось с жизнью и вещи, понятные без труда там, здесь были недоступны. И теперь Агнешке оставалось только сокрушённо смотреть на Софью. Софью Ружинскую — уже мёртвую. –Как же так? — прошелестела полтергейст, отказываясь верить своим выцветшим за годы посмертия глазам. Софья Ружинская пожала плечами: –Я не помню. –Я же предупреждала! — с отчаянной яростью напомнила Агнешка, словно от этого что-то менялось. –Теперь твой голос звучит громче, — вместо оправданий сказала Софья. Она была всё той же, такой, какой запомнила её Агнешка, с той единственной разницей, что Агнешка запомнила её живой, а Софья стояла перед ней тенью. –Потому что теперь мы в одном мире, — объяснила Агнешка. — Но как же ты… Софья! Софья молчала. Она и сама не знала толком «как». Не знала она и что теперь делать и чем помочь своим друзьям, чем дать знак Филиппу? В прошлый раз, когда они все вместе пришли на её квартиру, когда выбирали ей вещи, когда изучали место последних её минут, у неё почти получилось связаться с Филиппом! Но потом он приходил один, и она не смогла ничего сделать. Что-то мешало ей. –Он говорил тебе о своём плане? — спросила Агнешка. Теперь уже нечего было таить, не от кого. Софья либо знает, либо нет. Учитывая, что её смерть была принесена Уходящим, вероятнее всего, знает. –Возвращение мёртвых, — кивнула Софья. –И тебя, если поможешь, — напомнила Агнешка. — Помоги ему. Помоги ему и он даст тебе жизнь. Софья упрямо мотнула головой — серое лицо стало ещё серее от этого движения и заколебало вокруг сероватую дымку: –Что это будет за жизнь? В каком мире? В мире мёртвых? Агнешка могла бы вспомнить и свои схожие мысли и сопоставить их с тем фактом, что, несмотря на множество появляющихся Уходящих, никакого триумфа они не добивались, но она была в отчаянии, в отчаянии из-за оборвавшейся жизни Софьи Ружинской, и не могла мыслить здраво и не могла надеяться на память и та, конечно, радостно её подвела. –Всё равно — жизнь! — спорила Агнешка, искренне забыв, что и сама слишком долго сопротивлялась Уходящему и не вернулась. –Он просит моих друзей, — напомнила Софья. Как будто это имело значение! –Ну и что? — возмутилась Агнешка. — Вернись к жизни, ты ведь ещё молода. –Сколько тебе было, когда ты умерла? — спросила Софья. Голос её был тих, в серости он звучал глуше, чем голос Агнешки и это значило, что ещё не всё потеряно, что посмертный мир ещё не пустил корни в её душу и держал на расстоянии. Может быть, Уходящий надеялся ещё, что через неё завладеет другими? –Это не… –Сколько? — ровно, но мрачно повторила Софья. — Больше чем мне? Или меньше? –Меньше, — признала Агнешка. –И он давал тебе выбор? Давал, конечно же давал. Но она не могла, не получилось. Сначала не верила. Сначала шло сопротивление. Потом она смирилась, но что делать? что делать с собою? –Да. Но я совершила ошибку. А ты… Глупая, глупая Софья! пойми же — тебе ещё можно жить и жить. Неважно, что это будет за мир, неважно, что у тебя будет вечная бледность кожи и навсегда учащённый перепадами миров пульс, и что будут тяжёлые серые сны — жить можно! А друзья?.. что ж, неужели ни тебе такие уж друзья? майя не в счёт. Альцер тоже. Зельман? Да, он был добр и пришёл к тебе на помощь, но ты мертва, а он нет. А Гайя? Она вообще навязалась тебе и сказала, что ты можешь просить у неё помощи, так что пусть она тебе поможет! А Филипп… Филипп. Ты любишь его, Софа. Беспощадно-глупо любишь. И к чему это ведёт? –Это правильно, — возразила Софья, — живые должны жить, мёртвые должны быть в мире мёртвых. –Ты ещё не в мире мёртвых, как и я. Но я связана с ним, а ты ещё нет. Неужели тебе хватило жизни? Агнешке её не хватило. Ей не хватило глотков воздуха, не отравленного войной и смрадным разложением брошенных на улице тел. Ей не хватило вкуса настоящего сливочного масла, не замаранного прогорклостью и налетом откровенной несвежести (и то, были дни, когда и это считалось счастьем!), ей не хватило цветов… всех, почти всех цветов, кроме красного (их флаги и кровь), желтого (огонь, много огня), серого, чёрного, коричневого (их форма). Не хватило цветов… Ей не хватило чувств — были только обида, горечь, страх. Не хватило касания клавиш проклятого пианино — с каким удовольствием она сегодня бы села заниматься и занималась бы, не замечая тянущей боли в пальцах и улыбалась бы ей пани Тереза! Но всего этого не было больше и уже не могло быть. Слишком давно Агнешка ушла в посмертие и скиталась полтергейстом. Но Софья, Софья! Софья молчала. Или думала, или пыталась угадать мысли Агнешки? –Согласись, живи! — убеждала Агнешка, — я не жила, но ты поживи. Посмертие — это почти бесконечность, а жизнь, жизнь — это миг. –Каким будет этот миг? — возразила Софья. — Отравленным? Поруганным? Агнеш, я ничего не понимаю. Я ничего не хочу. Я хочу только… Она задумалась. Будто бы вообще впервые задумалась о том, чего хочет по-настоящему. –Хочу домой, — вздохнула Софья и тонко, тихо, мелко заплакала, затряслись тонкие плечи. –Вот и возвращайся! — радостно предложила Агнешка, — ты ещё можешь. Остальное неважно! Софья отняла руки от лица. Оно не могло опухнуть, оно могло только острее посереть, и, конечно, посерело. –Где они? Где они сейчас? –Они? — Агнешка призадумалась. Теперь ей уже не страшно было нырять мыслями в самые глубины посмертия. Теперь уже всё было едино и она пронеслась, не сходя с места, частичкой себя через множество плетений и жизней, отразилась в нескольких зеркалах чёрной мушкой, в лампочках, в стенах прошла трещинкой, и вот, настигла — проступила через дымку земную, и вернулась с недоумением: –Они в каком-то лесу. Филипп, Гайя, Зельман. Софья не могла поперхнуться, но её передёрнуло. Про лес она не поняла и уставилась на Агнешку с неослабевающим подозрением: не издевается ли та? Но Агнешка и не думала издеваться и только ждала пока Софья выйдет из задумчивости. Та же рылась в памяти. В тех осколках, что привязывали её к жизни, но уже таяли, с каждым днём таяли. –Лес! Бронницкий лес! То дело… аномалия, время, — что-то всплывало в памяти, но никак не желало связываться воедино и приходилось напрячь все свои мысли, чтобы получилось что-то вразумителное. –Красивый? — спросила Агнешка, не понимая ничего. –А? кто? –Ну этот Бронницкий… –Я не…– Софья отмахнулась, — Агнешка, что ты несешь? Мне надо туда! К ним! –Чтобы вернуться? — Агнешка не скрывала радости. — Ты приняла верное решение, Софья, прошу тебя, только не отступай. –Мне надо туда, — Софья не горела восторгом. Но она явно что-то поняла и приняла для себя. — Агнешка, я могу туда попасть как можно быстрее? –Я проведу тебя, — решила Агнешка. — Я надеюсь, что ты, в отличие от меня, не сглупишь и не расстанешься с жизнью. Она стоит всего, Софья, поверь. Но Софья только нетерпеливо замахала руками, вроде как «да-да, только давай быстрее». Агнешка покачала головой, но покорилась — она верила в разумность Софьи Ружинской.