Звездное лето

— Ты уверен, что это правильное решение? — Екатерина неуверенно мнется на месте, переступая с ноги на ногу, и песок мелкими песчинками засыпается на ее загорелые ноги в сланцах, чего она почти и не замечает, устремив жалобные глаза на парня, идущего впереди. Олег останавливается не сразу, оборачиваясь к ней через плечо, и задумчиво передергивает плечами, сжимая в руках темно-зеленую бутылку, наполненную далеко не жидкостью. Солнце настолько печет непокрытую ничем голову, что уже все равно: правильно ли они поступают или нет. Есть только протоптанная чужими ногами тропа и легкий ветер со стороны реки. Было раннее утро, когда они выбрались из своих домов, не предупредив никого. Это было только их дело. Это касалось только их троих, но сейчас, на песчаном берегу, стояло лишь двое. Им пророчили крепкую дружбу даже до момента их рождения: все твердили как один, что их матери слишком прочно связаны между собой, чтобы не дать собственным детям того же самого. Так и случилось: едва ли они втроем научились даже ползать, их оставляли вместе, окружая игрушками и вниманием сразу трех мам, которые не могли сдержать в себе рвущегося наружу восторга, так давно они мечтали родить примерно в одно время и передружить всех своих детей! Они бредут дальше: Олег стирает тыльной стороной свободной руки пот со лба и тяжело вздыхает, оборачиваясь. Екатерина все также послушно следует за ним, и лишь то, что она беспокойно перебирает свои пальцы, выдает все ее волнение. Конечно, ей не нравится идти в полпятого утра, только лишь чтобы… Чтобы… Ком застревает в горле, и она вновь останавливается, прижав руки к груди, и вся сжимается, прячется, горбится, беззвучно всхлипывая. Слезы не идут, но вдохнуть полной грудью не получается: Добронравова чувствует, как Пешков кладет свои мягкие ладони на ее спину и прижимает макушкой к своей груди. — Она не хот-тела, чтобы все так кончилось… — дрожит она. Дети росли, предсказанная бабушками с подъезда дружба в самом деле потихоньку зарождалась в их сердцах, связывая прочными, но мелкими нитями. Матери часто выводили их втроем в один двор, где они, каждый отходя от своего родителя, с любопытством подходили друг к другу и принимались что-то лепетать, неуклюже убегая на маленьких ножках в центр площадки, где всегда что-нибудь, но чудили. Они вместе переживали болезни, травмы, всегда находили достойное утешение и прятались за спинами, зная, что их не бросят. Они были малы, но уже знали, что готовы отдать жизни за своих друзей. Еще чуть погодя начался самый трудный период, как позже о нем отзывался злопамятный Олег — времена «один мальчик на две девочки». Какие только люди не тыкали в него пальцем, улюлюкая и приговаривая, что «эти девочки еще драться за тебя будут, Олежка, а тебе их разнимать придется, как настоящему парню. Да и сам-то какую больше любишь?» Он всегда начинал обиженно сопеть и отворачивался, скрестив руки на груди, а порой и вовсе убегал обратно к Арине и Екатерине, вмиг забывая о неприятном разговоре. Он знал: ни за что и никогда не влюбится ни в одну из них. Обе они ему подруги, и пусть всякие дальние родственники говорят, что «дружбы между мужчиной и женщиной не существует». Они решают сделать передышку — решает Олег, а Екатерина лишь безнадежно кивает, пытаясь отсрочить неизбежное — и устраиваются на песке. Добронравова жмет к себе колени, обхватывая их тонкими руками, и утыкается носом, принимаясь раскачиваться туда-сюда, как сумасшедшая. Пешков изредка переводит взгляд от темной водной глади на сгорбившуюся фигуру подруги, позволяя себе тяжело вздыхать от безнадежности и лишь качать головой («Как дед какой-то», — обязательно прокомментировала бы Арина, если бы была здесь). Он понимает — чувствует — насколько ей тяжело, но, несмотря на это, не может простить подруге детства минутные слабости, которые всегда рисковали растянуться в долгие и долгие часы. Екатерина росла ребенком слабым и застенчивым, матери даже однажды пророчили, что она не переживет больше трех лет и умрет в муках из-за того, что желудок прилипнет к спине, поэтому ее родители долгое время ходили, как мертвецы, и опекали единственную дочь от всяких бед. Ее не интересовали опасные догонялки, она не залезала на деревья или другие высокие для нее постройки, предпочитая им спокойную игру внизу, без лишних активностей. Она была аккуратной и тихой, из-за чего в первом же классе стала предметом для насмешек: как безмозглых мальчишек, так и некоторых девочек. И если Олег предпочитал или просто огрызаться на такое, или даже повышать голос, то Арина всегда лезла в драку. Арина не чаяла души в робкой Кате, которую она любила как родную сестру и оберегала от угроз. «Без Кати не пойду» — всегда было ей девизом, если вдруг выпадала возможность взять Добронравову в компанию. Олег же часто бунтовал на этот счет: «Катька драться не умеет, к тому же трусиха. Я понимаю, что она девочка, но…» Это «но», впрочем, никогда не договаривалось: Арина угрожала ему закончить дружбу тотчас, как он признает Катю непригодной для их компании, и Пешкову приходилось сдаваться и поднимать белый флаг. Зато перед Добронравовой он никогда не показывал, что она его тяготит, порой бывало даже наоборот: сам подойдет, прижмет к себе всхлипывающую Катю и погладит раза два по голове, краснея при этом, как роза. — Олеж… — шепчет Екатерина, но ее шепот настолько неразборчив из-за того, что она до сих пор упирается в колени, что ей приходится вынырнуть наружу и повторить чуть громче, тут же испугавшись собственного тона. — Олежа! — М-м? — вопросительно мычит Олег, заинтересованно потряхивая бутылку в руке и не рискуя поднять глаз на подругу. Она, вытерев тыльной стороной ладони глаза, подползает чуть ближе к водной глади и, неуклюже стянув сандали, опускает пальцы в холодную воду, вздрагивая от контраста температур. Где-то за спинами шелестит листва пышных дубов, среди которых прячутся поющие во все маленькие горлышки птицы. Для Арины в детстве из всех птиц были только воробьи, поэтому неосторожные вороны, голуби и иногда даже чайки подходили под название «воробей». Арина была глупой и веселой, за что многие ее и любили. — Как думаешь, она… Она скучает? — желание вновь сжаться и спрятаться подступает к горлу, но Екатерина пересиливает его, заставляя ноги оставаться разогнутыми, и встряхивает головой, разбрасывая длинные каштановые волосы по плечам. Олег поднимает на нее вопросительные нахмуренные глаза, и их взгляды внезапно пересекаются, чего не ожидает никто из них, потому они спешат отвернуться, словно бы ничего и не было. Разве когда-то они были друзьями? Может, лишь в далеком детстве, когда дети еще не разбираются, что хорошо, что плохо, и не умеют унижать других детей за то, что те на них не похожи. В это время только формируется человеческая личность, предопределяя ее роль в жизни: войдешь ли ты в историю как человек, сделавший невозможное, или умрешь, записанный в столбик каким-нибудь бухгалтером. И тогда, возможно, на короткую долю они и были друзьями, теми самыми, которые в будущем обязательно женятся друг на друге и образуют счастливые семьи, впоследствие распадающиеся из-за алкоголизма некогда хорошего отца. Олег был готов стать ей храбрым рыцарем, закрывающим от всех бед и ссор, а Екатерина — принимать это все и взамен давать свою искренность и благодарность. Не сложилось: Пешкову не долго-то нравилось играть в рыцаря, а Добронравова быстро поняла, что ему ее искренность совершенно не нужна. Связующим их звеном была Арина: заводная и веселая, остававшаяся такой на протяжении долгих и долгих лет. Пусть она была самой младшей в компании, безоговорочно все, всегда и везде решалось ею (не без коллективного, конечно, мнения: ее отец был добрым человеком и с самого детства учил юную Яковлеву, что нужно учитывать мнение каждого). Она решала, куда они сегодня отправятся, что именно будут делать, а что нет, и всегда разрешала любые разногласия. Ежели примирения не удавалось найти легким способом под названием «мирись, мирись, мирись и больше не дерись», то всегда у нее в рукавах был козырь. Когда Олег слишком долго строил из себя напыщенного ежа, не подпускающего к себе никого, а Екатерина тихо-тихо бормотала себе под нос, что Олег слишком жестокий, Арина топала маленькой ножкой, восклицала: «Или вы миритесь, или я не дружу с вами двумя!» — и, не дожидаясь ответа, разворачивалась и уходила. Пешков и Добронравова торопливо говорили между собой и спешили догнать ее, просили отчего-то прощения и клялись, что помирились, что больше никогда в жизни не поругаются. Яковлева рассматривала их недоверчиво, сощурив один глаз и переводя взгляд с одного на другого, а потом заливалась хохотом, который подхватывали и они. — Почему тебя это волнует? — спрашивает он равнодушно, хотя прекрасно знает, почему именно волнует. Его тоже это волнует не меньше, чем ее, но признаться в этом означало признать свою слабость. Молчание затягивается на слишком долгое, почти неприлично, время, поэтому Пешков спешит добавить. — Я не знаю. Я никогда не мог узнать, о чем и как она думает. Навряд ли кто-либо мог это знать, даже ее собственные родители. Она… — Была до странного закрыта. — вдруг заканчивает вместо него Екатерина, все же не удержавшись и поджав к себе колени, из которых она продолжала почти неразборчиво говорить. — Мне всегда казалось, что она откровенна со мной, я думала, что знаю ее, как себя саму. Она… А потом выяснилось, что я будто знала другого человека. Я впервые видела, как она плачет, и не смогла ничем помочь. Я так испугалась… И вот как-то только теперь понимаю, что она никогда не говорила ничего о себе. Всегда сводила все к шутке и переходила к другой теме. — Думаешь, если бы мы не давали ей этого делать, то ничего бы не случилось? — догадывается Олег, выгнув вопросительно бровь. — Я думаю, что если бы мы догадались об этом раньше, то она бы… То мы бы знали настоящую Арину. — Арин? — аккуратно зовет Екатерина, прикрыв дверь женского туалета. Арина выбежала из кабинета слишком стремительно, как пролетает пуля: почти незаметно, но при этом оглушительно. Что-то случилось, что-то точно случилось, потому что она себя так никогда не вела, наоборот: всегда могла взять себя и ситуацию в свои руки и контролировать все до последнего вздоха, никогда не позволяла сдавать позиции и боролась-боролась-боролась, пока кровь не останавливалась в жилах. А теперь… — Ари-… Тихие всхлипы раздаются из одной из пожелтевших от времени пребывания здесь кабинок, разрисованных или ярко-черным маркером, или имеющих нацарапанные чем-то острым надписи. Добронравова замирает, как напуганная лань в свете фар, и прислушивается лучше, неосознанно хватаясь кончиками пальцев за дверной косяк. Здесь пахло выкуренными сигаретами (наверняка опять восьмиклассницы, взяв плохой пример со старших, стащили пару из ближайшего ларька, чтоб попробовать «взрослую жизнь») и чем-то стухшим, настолько вонючим, что хотело зажать нос, но все, что сейчас волновало Екатерину — плач, почти вой раненного животного, которое не может попросить ни у кого помощи: боится, что попадется в еще одну ловушку. — Арин… Арина. — пытается вновь позвать Добронравова, хотя что-то в мыслях кричит ей, что так делать категорически нельзя. Нельзя-нельзя-нельзя, нужно молча стоять и ждать, пока страх у неприрученного зверя поутихнет и тот сам выползет наружу, а она вновь проявляет нетерпеливость, пытается вытянуть голыми руками, за что тут же платиться: плач смолкает, слышатся лишь пара-тройка всхлипов и все. Режущая глотку тишина. Екатерина отшатывается назад, когда раздается хриплое и дрожащее: — Кать?.. Скрипучая дверца не сильно приоткрывается, и зареванная Арина вытирает слезящиеся глаза рукавом довольно-таки помятой рубашки. Ее веки опухли, нос раскраснелся, а губы подрагивали, рискуя возобновить неудержимые рыдания. Несмотря на это, Яковлева силилась растянуть их в улыбке, и в ее взгляде видятся привычные искры веселья и радости, будто она вот-вот захохочет и расскажет очередную шутку насчет этого, но похоже, что ничего стоящего ей не придумать сейчас, на грани истерики. Екатерина открывает-закрывает рот, как выброшенная на берег рыба, лишенная всякой воды для жизни, и пытается связать в своей голове слова в понятные предложения и образ разбитой Арины. Той Арины, которая всегда и всем была поддержкой и опорой, которая сама бы никогда и никому не позволила плакать, а если бы и позволила, то все время бы находилась где-то рядом. Она не выдерживает: прощебетав тихое «прости меня», Екатерина невесомой поступью убегает из туалета, тихо прикрыв за собой дверь. В голове больно стучат виски, Добронравова почти чувствует, как адреналин разгоняется в крови, как она течет по венам — от таких мыслей ее передергивает, и Екатерина, неуверенно обернувшись на закрытую дверь туалета, спешит обратно в класс. — …Никогда не знал об этом. — выдает Олег после небольшой выдержанной им же паузы, сжав в руке песок, и наблюдает, как песчинки ссыпаются вниз из плотного кулака. Ему всю жизнь казалось, что между ними нет и не было никаких секретов, все же сколько они лет знакомы, давно уже расположились друг к другу и могут доверять даже сокровенные тайны. По всей видимости, так думал лишь он, и теперь получается, что он остается в дураках — от этой мысли разум вспыхивает красным, и Пешков набирает еще горсть песка, только чтобы успокоить вспенившуюся, словно беспокойная волна темного моря, злость. — Давно это было? — Девятый класс. Я так и не смогла узнать, почему она плакала. А не знал ты, потому что Арина взяла с меня обещание никому не говорить. Я не смогла бы ей перечить, к тому же ведь… Разве могла ли вообще перечить? Я не помогла ей, я ее бросила, и это было единственным, что я сделала для нее. — Екатерина запускает пальцы в свои длинные волосы и принимается проходить между прядями пальцами, словно большой расческой, начиная от плеч и заканчивая на пояснице. Олег отбрасывает на нее равнодушный взгляд и передергивает плечами: своеобразное молчаливое сочувствие, которое ощущается так же, как и легкое прикосновение ветра. Рассыпчато. Сухо. Не нужно. Они возобновляют путь все тем же строем: Олег широким и быстрым шагом идет спереди, стискивая пальцами горлышко бутылки, а Екатерина ненужной псиной плетется по его следам, продавленным на песке. Воспоминания проснувшейся птицей вспархивают вверх, широко взмахнув крыльями, и пробуждают мысли, рой мыслей, жужжащий в стенках разума. В них Арина всплывает улыбающейся маленькой девчонкой с отсутствующим передним зубом и мелким синяком на щеке. Она хохочет заливистым смехом, стискивая в маленькой ладошке длинную палку, подобранную где-то с земли, и ее светлые кудрявые волосы вздрагивают и почти звенят колокольчиками. На лице невольно появляется улыбка. — Трудно объяснить, Катюш. — улыбается Арина ей через зеркало, то и дело встряхивая головой и перекладывая волосы то на одну, то на другую сторону, ища лучшее положение. — Просто захотелось поистерить, не выдержала. Все ж мы плачем — вот и я поплакала. Ничего, со мной такое случается. Не умерла же я. Екатерина сочувственно смотрит ей в глаза, ища хоть какой-то ответ на свои вопросы, но видит лишь искрящуюся доброту и беззаботность. Теперь сомнений нет: маска, искусно сделанная за столько лет. Больно и тоскливо, Добронравова в самом деле выглядит как побитая собака, что вызывает у Яковлевой улыбку почти умиления. — Ка-ать… — тянет она ласково, в пару шагов подходя ближе и присаживаясь рядом, и тянет Екатерину к себе, прижимая плечом к плечу. Добронравова тяжело вздыхает и прижимается макушкой к чужой теплой щеке, от досады сжимая губы в тонкую полосу. — Все хорошо, правда. Не стоит об этом вспоминать, случилось и прошло. — Почему ты не хочешь со мной говорить? — вдруг шепчет едва различимо Екатерина, и вся сжимается, обнимая себя за плечи и опуская голову вниз. Арина удивленно переводит на нее взгляд, сжав до скрежета зубы, и тяжело вздыхает. «Не ответит», — знает Добронравова и вздыхает вслед за ней, отвернувшись в другую сторону. — Мне казалось, мы друзья. Тишина перерезает поперек глотку. Не ответит. Олег от досады со свистом втягивает воздух через зубы и присаживается вновь, принимаясь выгребать яму голыми руками. Песок как нарочно ссыпается обратно, уничтожая все его труды, но он лишь молча продолжает-продолжает-продолжает, игнорируя песчинки, неприятно забивающиеся под ногти. Екатерина стоит у него над душой, прижимая к груди бутылку, и смотрит куда-то за горизонт, неуверенно переминаясь на месте. В бутылке пара фотографий, какие-то неуклюжие рисунки на помятых бумажках, клочок старой темно-алой ткани и аккуратно сложенный конверт с тремя марками с яркими пейзажами. Все эти вещи слишком долго пролежали на душе у Олега, который всякую неделю получал от Арины одни и те же слова: «Если однажды я исчезну, то закопайте возле нашей речки на берегу. Слишком там шикарный вид, хочу, чтобы моя душа всегда была там». Пешков злился, рвал и метал, не позволяя Яковлевой вставить даже слово. Страшно было представить, что одним днем ее не станет: она улетит, уедет или умрет. Все было возможно и все было нежеланно. Олег, пусть и был отчаянным реалистом, не позволял себе пропустить ни одной такой мысли. Арина все равно исчезла, как бы Олег не старался впиться в ее руку своей и никуда не отпустить. День, второй, четвертый, неделя, почти две — парта Арины пуста, будто бы всю жизнь за ней никто и не сидел. Олег, по приходе домой, не стягивая ни ботинки, ни куртку, забегает на кухню к матери. — Ты можешь связаться с мамой Арины? — с ходу спрашивает он, встречаясь с настороженным взглядом родителя. Привыкшая к таким внезапным просьбам и переставшая спрашивать что-либо (знает, что сын или позже все сам объяснит, или лучше вообще об этом не скажет), она набирает выученные наизусть цифры на телефоне и прижимает экран к уху. Раздаются долгие продолжительные гудки, которые кажется звучат во всей кухне и отскакивают от стен. Пешков замирает на месте, словно неживая статуя, и неотрывно глядит на мать. А потом до него доносится: «Набранный вами номер не существует. Пожалуйста, проверьте…» И весь мир останавливается. Мать тихо ругается себе под нос и пытается набрать номер снова, но Олег ее уже не видит, не слышит; сердце больно стучит в груди, рискуя сломать ребра и выбраться наружу. Опять слышится: «Набранный вами номер…», — и Пешков несется прочь к своей комнате, выхватывает телефон из кармана и трясущимися руками заходит в чат. Аккаунт удален. Хочется выть, Олег со злостью швыряет телефон на пол и хватается руками за голову, до боли стискивая волосы между пальцев. Он жмурит глаза до цветных пятен, закусывает щеку изнутри до металлического привкуса и медленно-медленно оседает на пол. За дверью беспокойно ходит мать, не рискуя зайти в комнату, и ее шаги призрачно звучат у него в сознании. Она исчезла, ни сказав ничего, они обе исчезли. И Олег винил всех: винил себя, что не смог удержать ее, не смог сильнее вцепиться в руку и остановить, винил мать, что не уследила за собственной подругой — как можно не знать, чем живет человек, с которым ты знаком всю сознательную жизнь? — и винил саму Арину. Но всему виной была слабость и страх. Если бы он знал, что именно случилось, все было бы намного легче принять и простить. Бутылка погружается глубоко в песок и засыпается сверху. Глупая была идея, потому что в конце концов ее точно кто-то найдет, откопает и выбросит, но зато они исполнили свой долг, исполнили последнюю просьбу Яковлевой, будь она неладна. Екатерина искоса смотрит на задумчивого Олега и тут же отводит взгляд в сторону, на звуки звонкого детского смеха. А после Пешков впивается в ее ладонь своими пальцами, и они медленно бредут прочь. — Однажды… — заговорщецки шепчет Арина, собрав Олега и Екатерину в своеобразный круг возле себя и прижав их к себе за плечи. — Однажды мы все с вами втроем уплывем отсюда далеко-далеко за горизонт. Мне папа рассказывал, что где-то там есть такой остров, где всем всегда хорошо, там всегда солнечно и тепло. Мы с вами обязательно туда уедем и заберем с собой наши семьи, и никто из нас больше никогда не будет грустить.