Выбор.

      Я всё ещё сидела у себя в укрытии прямо под боком у революционеров. Где-то рядом безжалостно убивали наших людей: невыносимо было видеть, а тем более сидеть, сложа руки, как нас всё больше и больше уничтожают. Рядом с выходом толпились ни в чём неповинные люди, которые решали: оставаться здесь, и ждать, пока их заденут, растопчат в этом месиве, или в ужасе выбегать на улицу, чтобы их повязали полицейские? Выбор был не велик, однако они предпочли жалко топтаться с ноги на ногу, не думая двинуться с места.       Я не могла поверить своим глазам, когда мой взгляд невольно упал на такую картину: гвардеец сцепился с полицейским, подхватив где-то кинжал. Мой товарищ только и мог обороняться, разве что, своим телом, его пистолет давно отлетел, и вскоре я смогла бы наблюдать, как его истерзает «помощник» высланный к нам из соседних городов в качестве поддержки.       "Я так больше не могу. Я сижу у врага перед носом, но всё равно сделать ничего не могу! Когда Дон наконец-то опомнится? Пора это заканчивать." И я решилась. Я взяла пистолет покрепче и стала проходить на сцену, где находилась главная цель нашего задания. Дон так и не отозвался, пришлось действовать самой.       "Т/и, не сделай хуже, как всегда…" Услышав взрыв, я ускорила темп, и наконец увидела его. Питер также величественно стоял, но уже без особой уверенности, а скорее собрано. Заметив, что он стоит ко мне спиной, я стала подходить ближе. Выждав момента, когда его внимание будет привлечено чем-то более важным, я сделала прыжок. Схватила его, не такая уж высокая девушка, такого "шкафа". Мне удалось сбить его с толку, так, чтобы он даже не понял, кто на него напал. В конечном итоге он увидел моё лицо, но лишь тогда, когда дуло моего пистолета упиралось ему в шею.                    Он выглядел растерянным, никто из его людей не был рядом, чтобы помочь, а самостоятельно высвободится он не мог. Все уставились на такую картину, перестав драться. Люди в оцепенении, когда судьба такого важного человека в руках какого-то оперативника-девушки. Я сосредоточенно оглядела толпу. Где-то там я разглядела Дона с нашими людьми, в самом конце, где можно было бы руководить подразделением. В ответ на мою выходку он широко раскрыл глаза, всё что-то говоря мне в своего рода наушник, который я недавно кинула куда-то в сторону, а один остался у меня рядом. — Это ловушка для всех нас! … — Я начала рассказывать всё, что знала об ОРО, об их тайнах, ужасах и планах на обычных людей, таких, как, к примеру, стояли и слушали это всё. Выражение лица их менялись, одни полицейские осторожно подбирались к своему руководителю, а большинство гвардейцев уже были на выходе. Ор-ийцы с ужасом смотрели на Питера, а я лишь покрепче сжимала пистолет, когда видела хоть какую-то подставу в растерянности врагов. Сейчас они казались такими уязвимыми, такими бестолковыми, что, я, пожалуй, сама растерялась, имея такую власть над ними. Мой язык заплетался от усталости и нервов, на это Питер иногда хмыкал: его совершенно не беспокоило происходящее, но в конце что-то изменилось. Он стал брыкаться, умоляя отпустить его, что, это прежде всего, важно для меня. В наушнике доносилось обрывочное: «Т/и, беги оттуда, беги, дура!», но я словно не слышала, продолжая удерживать его. Вскоре, на наушники кто-то наступил — это было отчётливо слышно со стороны, по крайней мере, мне. Но это было сделано словно осторожно, чтобы никто не заметил. Я напряглась. Послышались тихие шаги, а я всё никак не бежала, не могла сдвинуться с места, пытаясь совладать с Питером. Он у меня в руках, у меня его жизнь, его судьба, но мне было досадно от этого, и как-то… неприятно. Я столько стремилась к этому, а теперь… мне противно от себя. Питер ослаб, он сдался, но теперь сжимал мою ладонь, так по-теплому, словно мы не были сейчас на смертоносной битве, которую напишут в учебниках по истории. По его щеке пробежала одинокая слеза, и тогда в моём сознании что-то дрогнуло и заныло от этой картины. Нет, так не должно быть, я не там, где должна быть, я не с теми… — Т/и, что же ты наделала… — Обречённо и отчаянно прошептал Питер, уже не хотя ничего. Не вырваться, не сбежать, не дать мне сдачи…       Внезапно, я услышала до ужаса громкий звук, быть может, это был самый громкий звук в моей жизни, но от него не болели уши, не гудела голова, а лишь пришла лёгкость и осознание. Это был звук выстрела, выстрела в мою голову. Кто-то попал пулей мне в голову, кто-то попал пулей мне в голову!..       Влад стоял сзади меня с вытянутым дробовиком, его взгляд был удовлетворённым, даже радостным, но за ним он скрывал какую-то боль. — НЕ-Е-ЕТ! — крикнул Дон на весь шатёр. Его голова тряслась, зубы застучали, он хотел кого-то ударить, сломать все кости, но сдержался, только сжимая кулаки. Он обернулся на остальных полицейских. — Стреляйте, стреляйте в ор-ийцев! Там нет никого больше из наших… — Зачем ты это сделал? — спокойно и отчужденно спросил Питер у Влада, вставая. Он аккуратно скрестил мои руки на груди, имитируя мою смерть. Теперь благодаря ему я лежала не в центре сцены, а где-то с краю, где меня бы могли найти, и достойно похоронить. — Она хотела убить тебя! Я тебя спас, и это твоя благодарность? Питер на это лишь усмехнулся, потухшим взглядом прошёлся по лицу вроде друга, вроде предателя. — Мы все здесь мертвецы. Он повернулся к моему телу. — Спи спокойно, Āmāra bhālabāsā…

Āmāra bhālabāsā — «Моя любовь» на бенгальском. Оповещение: Не смотря ни на что, Питер любит вас! Он будет помнить всю жизнь о такой отважной героине, как вы... Все начали стрелять. Не буду рассказывать про очередные мучения, особого смысла в этом нет. Погибли не все, выжил Питер и часть ор-ийцев. Когда до приговора оставалось несколько дней, Питер умер от горя в тюрьме. Остальные стали отбывать свой срок на пожизненном заточении, больше никто не осмеливался поднимать восстания в стране, а мою могилу вознесли, как женщина, которая остановила революцию, поставив на растерзание свою жизнь. Они проиграли, но стало ли мне легче от этого?