Пальто

Расскажу вам историю. Захожу я как-то в частично своё, скромное жилище и вижу. Девушка чинит пальто. Ну, как сказать. Перешивает пуговицы, зашивает карманы. Наверное, где-нибудь это и считают за ремонт. Итак, девушка сидит в кресле с цыганской иглой в зубах, набором пуговиц, коробкой ниток и дряхлыми ножницами. Кольца у последних убиты жёлтым клеем, так что мне стало даже стыдно, что чьи-то пальцы их касаются. — Как Вас зовут? — говорю. — Аня, — отвечает. А сама даже глаз на меня не поднимает. Сосредоточенно разглядывает дырень на месте кармана. — И давно Вы, Аня, у нас? Я редко ночую у себя, поэтому периодически попадаю в ситуации, когда знакомлюсь с новенькими через неделю или две после их появления. С той только разницей, что баб среди жильцов за последние года четыре не было. Хотя, если учесть, что с нами живёт хозяйка квартиры, то холостяцкой берлогой это место не назвать. — Сегодня приехала, — неохотно бурчит Аня, принимаясь за работу. — Курите? — Да. — Это заметно. Внезапно жиличка решает уделить внимание моей персоне. Взгляд её пробегает по мне, моему пиджачку, недельной щетине. Голову даю на отсечение, эта Аня меня даже не запомнит. Ну, не запомнит так не запомнит. Холера с ней. Важно другое. — А Вы часто пьете? — Да, — киваю, — есть такой момент. — Это заметно, — ядовито скалится Аня. Кажется, я сильно ей мешаю. Но джентльмен из меня, извините-простите, что из бублика вратарь, так что сажусь за стол, прямо напротив недовольной студентки. Спросите, как я понял, что она студентка? Легко. У нас здесь училище неплохое имеется, девчонка явно не местная, а ещё живёт у чёрта на куличках. Да и август на дворе. Либо поступила, либо приехала поступать. А учиться в задрипанном пальто не пойдёшь. — Меня Егор зовут. — Крайне ценная информация… Не представляю жизни без неё. — Что же Вы, гражданка, хамите на пустом месте? Сигаретку? Аня негромко ругается, подносит к губам кровоточащий пальчик. И лицо у неё такое злое, словно я кого убил на её глазах, а вдогонку ещё и палец ей уколол. Мороки же с этими бабами! Особенно с умными. — Чего Вам, немолодой и некрасивый? Разговор не ладится. А поговорить мне после работы страсть как хочется, потому что сил моих на эти ящики нет! Одни помидоры перед глазами каждодневно. — Говорю, Вы, Аня, видели нынче ценник на сковородки? Захожу я, значит, недавно в магазинчик. Он, если хотите, у нас через дорогу, трижды направо, с торца жёлтого дома. Бедная Аня молча продолжает работать, но не уходит. Слушает меня. А я и рад воду мутить. — Дак вот, захожу. Там вдоль стеночки, на железненьких таких полочках рядком стоят сковородки. Мама дорогая, папа космонавт! Каких токмо нет… Да никаких, собственно, нет. Красные в крапинку — самый шик, но дорогие. Думаю, прикуплю себе одну с получки. Спрашиваю, гражданочка, сколько вон та? Столько-то, говорит. И я, знаете ли, опешил. Как это, говорю. Это полторы моих получки. Тем хуже для вас, говорит. Аня, внезапно поднимая голову, говорит о ситуации всё, что ну, как бы, правильно. Из цензурного я могу передать вам только «гадина». Понимаете, думаю, какая мне соседка попалась. Интересная и оригинальная. — А у меня тоже, знаете ли, кикоз, — говорит Аня. — Приезжаю я подавать документы, а мне толстая потная тётка из комиссии своими мутными глазами мямлит, чтоб я катилась к чертовой матери со своим аттестатом. Ну, я и плюнула ей в ноги. — Что вы говорите. Аня кивает. Пальто у неё на коленях ажно подскакивает от общего негодования. Глаза её блестят таким бешеным блеском, что впору порчу наводить. — Теперь ещё год ждать. Дурью маяться. Хоть вешайся. Сидим. Молчим. Аня чего-то от меня ждёт, а я, дурачьë тридцатилетнее, даже сказать ничерта не могу. Тут мне в голову приходит мысль, которую я уже озвучил ранее. — Сигаретку хотите, Аня? — Давайте, — сдаётся моя гипотетическая студентка. И вот сидит она, курит, отложив пальто, а я её рассматриваю. Худосочная и нескладная, а в профиль ещё с челюстью кривой. Но такая обаятельная злючка с этой сигареточкой, что сердце кадриль отплясывает. — Аня, а фамилия? — Щукина. А Вы? — Егор Андреич Доскин. Аня качает головой. — Не свезет Вашей жене. Доскиной быть никому не понравится. А мне, знаете ли, не особо нравится, когда на моей фамилии делают такой акцент. Что я, Попкин или Титькин? Доскин и Доскин. Обыкновенная фамилия. Не хуже Ивановых с Петровыми. — А с чего Вы взяли, что я не женат? Аня тихо хохочет. Кажется, мой вид с головой меня выдаёт. Понимаю, что глупость сморозил, но не могу же я, в самом деле, перед девушкой так опростоволоситься! Думать что-то надо, а как оно — это думать, когда на тебя такими глазами смотрят? Тут до меня доходит, терять соседке уже нечего. И беда бабе остаться без образования в наш век. Это раз она не поступила. Второй. А дальше что? Кем работать? Полы мыть? Хоть и не бывает работа плохой, но бывает неблагодарной. — Ладно-ладно, сдаюсь, — говорю. — А теперь Вы куда? Почему не домой? Аня только плечиками жим-жим и глазами ищет обо что потушить. Ну, рядом со мной крышка валяется — я протягиваю. — Знаете, Егор Андреич, жизнь чертовски набирает обороты именно тогда, когда ты к этому не готов. И в итоге чувствуешь себя каким-то ошметком ягоды в столовском киселе, который быстро-быстро размешивают. — Изящное сравнение, — усмехаюсь. — А дома, — говорит, — меня и не ждут. И так мне её жалко стало, спасу нет. Сидит бедная и несчастная, с этим драным пальто, одинокая и безработная. Так жалко, так жалко… Что женаты уже третий год. И, к слову, Доскиной быть её вполне устраивает. Тьфу, одним словом, бабы.