Сигарета и деменция

      Глускин соврал, если бы сказал, что ему не больно. Раздражающий запах медикаментов в какой раз заставлял его выходить на улицу, чтобы небрежно достать промокшую сигарету. Когда он в последний раз обращал на это внимание?       – Добрый день, мистер Глускин, – один из уже знакомых докторов облокотился о перила, которые находились возле мужчины. – Ему остались считанные дни, если не минуты. Мы пытались делать все возможное, но вылечить человека от деменции невозможно.       – Ему больно? – неожиданно спросил курящий, всматриваясь в серые облака.        – Все люди ощущают её по-разному. У людей возможны разные реакции на боль, вызванные одной причиной. – доктор прервал собственную речь, переводя глаза на собеседника. – Ему трудно передать то, что он чувствует, и в первую очередь объяснить нам.        – В его комнате невыносимый запах, – а еще тяжелее было видеть человека, который иссыхал на его собственных руках. Мужчина потушил сигарету, заходя в холл больницы, глазом приметив знакомые цифры палаты.       – Доброго времени суток, мистер Глускин! Одна из новых медсестер на данный момент находится около пациента. – милая на вид женщина тепло улыбнулась ему, мысленно жалея.       – Вы, как всегда, в хорошем распоряжении духа, Елизавета. – он выдохнул. – Все стабильно. – мужчина открыл дверь в палату, которая воспринималась как родной дом из детства.       – Примите мои соболезнования, мистер, – прошептала та, попутно кивая новой работнице больницы.       – Наверное, мы видимся в последний раз. Спасибо, что ухаживали за ним все это время, пытаясь сделать его дни более яркими. Он не видел ничего серого только из-за вашей помощи, – Глускин слегка склонил голову в знак благодарности и, наконец, вошел в палату, закрывая двери.       Небрежно собранный букет из хризантем постепенно терял свой яркий вид в вазе.       – Привет, Вэйли, – Эдди слегка потрепал волосы блондина, грустновато улыбаясь. – Как ты себя чувствуешь? Что-то болит?       – Нет, – мужчина измучанно помахал худой рукой. Желания на принятие пищи давно уже пропало, а воспоминания остались в таком минимальном количестве, что Вейлон уже и сам сомневался, кто он такой. – Я умру. Правда?       Медсестра с бэйджиком "Жоржетта" нахмурилась.       – Мистер Вейлон! Ну что вы такое говорите! Конечно же нет, – успокоительно промолвила женщина. Но в её глазах не читалась та вера, которую она так вяло проговаривала всем.       – Если у него не было бы деменции, он бы тоже поверил вам. – Глускин глуповато улыбнулся в пол, шепча. – Такова его натура. Вы можете оставить нас?       – Но... Я не имею право оставлять пациентов с деменцией без присмотра, – Жоржетта нахмурилась и прикрыла рот рукой. – Конечно, я вас оставлю.       Солнечные лучи пробивались сквозь грязные стёкла окон. Глускину было страшно. Было страшно, что в одно мгновенье ему не придется приходить в больничную палату, чтобы спасти от глупых и страшных галлюцинаций одного пациента.       – Я видел небо. Оно такое бесконечное! – хихикнул Вейлон, иногда вздрагивая от собственных скутых движений.       – Скоро ты сможешь видеть его каждый день. Нужно чуть-чуть подождать. – ему было больно выплевывать эти лживые слова, которые все-равно скоро забудутся.       – 2536. Ты помнишь? 2536!       – Мне жаль, Вейлон, – Высокий мужчина вытянул из дряхлого кармашка джинс шпильку, которой ловко запер хлипкие двери. – Я обещал тебе, что мы снова выйдем на улицу ради цветущего персика и пения птиц. Ты всегда хотел быть первее меня, но в этой жизни споткнулся самым первым. Извини меня, Вейлон.

      Впервые он не ответил ему. Только неприятный писк проводил своим шумом плачущего собеседника.