you need a miracle, baby!

      Как нечто необратимое: судьба, которой тебе не избежать, и события, предопределенные задолго до твоего рождения. И дело здесь не в том, сколько ты проживешь, когда умрешь и что нужно сделать прежде, чем твои окоченевшие конечности и безжизненную плоть предадут огню — дело в том, что чтобы ни произошло между Началом и Концом, и как бы ни терялись, ни путались, ни распрямлялись пресловутые нити, ты, несчастная марионетка, не особо-то способна повлиять на ход игры.       Ну как. Способна: в какой-то степени.       Но степень эта, эта кроха меры столь незначительна, что ты, помещенный в мир лишь на короткий срок, даже осознать не успеешь, что все идет не так, как ты задумал. Потому что боги задумали. Они решили.       За тебя, конечно же, и веришь ты в это или нет— другой вопрос, но тебя никто и не спрашивал.              Сугуру фаталист. Он из тех, кто расстраивается, если сегодняшний гороскоп обещает неудачи (тут же клянется, что не верит) и радуется, если все наоборот (тогда верит, конечно же). То, что за него все давно решено, он разгадал почти сразу; причем решено не родителями и не окружением, и даже не им самим, а решено где-то там, за гранью, где схлестывается неискоренимое с необъяснимым, откуда все расходится и куда по итогу ведет — как центр мироздания, как нерушимая основа, фундамент, все, — и все зиждилось в единственной далекой точке, которую не увидишь ни в один мощный телескоп, ведь это не созвездие и даже не планета, не космическое тело и вообще ни-че-го; это необъяснимое и нереальное, как магия, которая все же втиснулась в их мир, и неизбежное, как успокаивающее «разве я мог что-то с этим сделать?» Сиюминутная вера в себя и свою никчемность в руках судьбы.       Можно сколько угодно утешать себя болтовней о добрых знамениях и благих предзнаменованиях; о том, что за категорически-плохим всегда следует категорически-хорошее, словно не бывает других делений всякой всячины, а только хрестоматийные, тупорылые Хорошее и Плохое, добро и зло, правда и ложь. Если задуматься, то всякое пережитое им вполне могло оказаться чем-то конкретным, на что он бы в любом случае не смог повлиять, а потому, подозревая, что полагаться на всевышнее уж слишком просто — как просто говорить только Да и Нет, без всяких не знаю и может быть, — он быстро понял, что плыть по течению гораздо приятнее, чем париться из-за сложных материй.              Сугуру верил, что оказался здесь не просто так. Что в этом, может, заложен некий смысл, сакральный и неисповедимый, и начиная с первого знакомства в детском саду, окончившееся разочарованием, и заканчивая его знакомством с Сатору, он неизбежно шел ко дну, наверное, потому что судьба.       Как иронично.              Когда Сатору так ухмыляется, раздвигая колени шире, и сцепляет пальцы в замок, складывая локти на свои тощие ляжки. И когда Сугуру плавно подходит к нему, беззвучно шагая по мягкому ковру, и приближается, останавливаясь напротив — с известными намерениями.       — И что?       Насмешливый взгляд поверх темных очков и кожаные перчатки: на острых костяшках они ему в натяг. Они поскрипывают, когда он двигает пальцами.       Свет на них преломляется, стыло сверкая мелкими бликами.       Звезды в океане ночи.       Сугуру прикрыл глаза, поправил ворот рубашки. Подумать только, до чего странно ощущается собственное тело в квадрате строгой одежды, тесно льнущей к пояснице и подмышкам, из-за чего потеешь еще больше. Спина и шея. Грудь. Ладони.       Гето провел ими вдоль бедер, вытирая о шорты.       Сатору облизнул верхнюю губу.       — Раздевайся сам.       Как иронично. Саторова слабость к шортам, к черным пиджакам, к упругим ляжкам, к длинным волосам,       к Сугуру.       Особенно к Сугуру. С какой-то внеземной точностью он умудрился соединить в себе все то, из-за чего у Годжо лихорадило за ребрами, где сердце, такое равнодушное ко всему, моментально заходилось, как бешенное. А Гето, чертов Гето, как будто игрался с ним — и тут же вдруг становился податливым. Послушным.       Пай-мальчик. Прелесть.       Вопреки своему желанию подстричься оставил длину по лопатки и напялил эту дурацкую одежду, потому что Годжо попросил — ведь Годжо был его слабостью. Если Сатору привлекал в нем (как думал Сугуру) набор внешних качеств, по счастливой случайности оказавшихся идеальным воплощением тайных подростковых хотелок, то Гето чистосердечно обожал его за каждую мелочь, делавшую Сатору им же. И пусть это был его громкий голос на ухо, пусть это была его привычка шумно втягивать колу через трубочку, из-за чего у Гето зубы скрипели, и пусть это были его нахальство, грубость, самовлюбленность, часто ранящие.              Закусив губу, Гето неторопливо вытащил верхнюю пуговицу из петли. Лазурь перед ним многозначительно сверкнула, заключенная в кольцо радужки, а Гето и не пытался отводить взгляд от гипнотизирующих глаз. Он ухмыльнулся, впитав их свет и позволяя ему проникнуть в себя, во мглу, в непроходимую чернь под сердцем, где ночь вполне могла смениться днем из-за одного-единственного прожекторного луча. Щеки у них обоюдно вспыхнули.       Хладнокровные усмешки до странного резонировали с волнением в горле и ладонях.       Протянув руку, Годжо обвил ею талию Гето и, приблизив (не вставая), уткнулся носом между грудью и животом. К тому моменту Сугуру добрался до середины пуговичного ряда и, лизнув губу, переместил ладони на беловолосую макушку. Пальцы тряслись — не то слово.       Как и пальцы Сатору, моментом оказавшиеся у него в трусах.       — Ты мокрый, — произнес он вполголоса, поцеловав Сугуру туда, где расходилась рубашка. — Я еще ничего не сделал, а ты уже течешь.       Гето прохрипел:       — Уверен, у тебя дела обстоят так же.       Сатору накрыл ладонями бока Сугуру, завел пальцы за пояс шорт. Под объемными брюками, быстро ставшими любимым предметом ежедневной носки, Сугуру прятал мягкие, почти девчачьи бедра, ему отвратительные. Шорты по колено беспощадно обнажали роковой изъян: Годжо специально подобрал их на пару размеров поменьше, чтобы шов впивался и в член, и в задницу, и если чуть ранее столь маленькая деталь казалась вполне терпимым дискомфортом, то теперь — катастрофой. Но шорты сидели идеально, идеально облегая его идеальные бедра, идеальная длина по колени — тоже идеальные, а ведь это редкость, чтобы у кого-то были красивые колени, — и идеальный черный цвет: как волосы и глаза Сугуру.       — Надо же, а я думал, что ты сегодня не заговоришь.       — Почему это?       Годжо задрал голову, оскалившись.       — Ты всегда молчишь, когда я собираюсь тебя трахнуть.              Безнадежно влюбленный в него Сугуру давно оставил попытки проклясть тот день, когда его угораздило столь безнадежно влюбиться. Не счесть, сколько раз он искусал и без того искусанные губы, сколько раз он исцарапал истерзанные руки, сколько ругательств он изрек, пока однажды его гневный рот не занял рот Сатору. Он поцеловал его спонтанно, в перерыве между глотком газировки и взглядом на экран компьютера, и сделал это до того буднично, до того спокойно и как будто бы в порядке вещей, что Гето на миг позабыл: этого не должно было случиться.       Как и того, что он поцеловал его сам, что он залез на его бедра, а Годжо на удивление скоро просунул ладони под Сугурову футболку и задрал до груди: без промедления и сомнений. Не говоря ни слова, они стащили друг с друга белье, оставили несколько засосов там, где этого никто не увидит (живот, бока, мякоть бедер), обслюнявили друг другу губы и шеи, потому что оба целовались ужасно и оба — в первый раз, и также впервые Сугуру раздвинул под кем-то ноги, не задумываясь, что это странно, а Сатору не сразу разобрался, как ему проникнуть безболезненно.              Молча, молча. Только шорох простыней, одежды, чмоки в местах поцелуев, отрывистый вздох, когда у тебя неряшливо заглатывают; затем еще один — на пару. Единственным звуком, вонзившимся, словно кончик иглы, стал протяжный стон Гето: его он сдерживал слишком долго, чтобы так же слишком быстро затем высвободить из онемевшей трахеи, когда Годжо всунул в него два пальца. Крохотное пространство между распаренными телами — до того накачанное жаром и сексом, что не составляло труда физически ощутить его тяжесть, — прошилось несколькими стежками сиюминутного желания, излившегося так же быстро, как это сделал Сугуру, и скрепилось оно нитью, которую и судьбой-то не назовешь, но если мойры так распорядились, то почему нет.              — Тогда поговори со мной, раз ты начал, — с лица Сатору не сходила фирменная гаденькая ухмылка, что бесило, но недостаточно, чтобы сфокусироваться на ковырнувшей Сугуру злобе. — Ну же.       Гето нахмурился, поправив прядку. Он завел ее за ухо и почти сразу вытащил: всегда так делал, когда начинал смущаться. Годжо умиляла эта его черта: его стыд, скованность. Сугуру безумно милый, когда не соглашается на словах, а просит глазами и умоляет своим честным телом.       — Ты действительно хочешь сейчас разговаривать?       Годжо воздел глаза к потолку, будто раздумывая.       — Мм-м, да нет. К тому же, когда у тебя… — Он дернул на себя Сугуру, усадив на коленях. — … когда у тебя так стоит, то…       Рукой сжал его член через ткань шорт, удовлетворительно подмяв пальцами.       — … может, оно и ни к чему?       Сугуру растерялся в пылу своих щек, шеи, груди, рук — всего. Все его тело выжигало смертоносное пламя, проникающее под кожу и в кровь, и, циркулируя адской лавой, оно сиюминутно обращало в пепел сожаление и обожание, отчаяние и преданность.       Тем временем о значении слова «люблю» Сатору не задумывался.       с-сатору…       Для Сугуру же «люблю» имело под собой железобетонную основу.       что, сугуру?       Как нечто нерушимое, не нуждающееся в объяснении. Чувство, расползающееся внутри витиеватыми хитросплетениями самых разных оттенков одного и того же люблю — положительных и отрицательных, как заряженные частицы, — причем Гето не волновало, что я люблю тебя так сильно, сатору смогло бы обесценить его любовь по отношению к кому-нибудь еще — любовь без сексуального подтекста, например, — потому что Сугуру никого не любил; его я буду любить тебя всю жизнь пресыщалось искренностью и верой в то, что это навсегда, а я люблю тебя больше всех не было преувеличением, потому что никого я до этого так не любил ему не было знакомо; ему это все впервой. Как-то так.              Гето обхватил лицо Сатору, направив его взгляд строго на себя. В кои-то веки он не отводил от него глаз и, привыкший отводить их, когда разговаривает, смотрел честно, откровенно. Любяще.       Пожалуйста.       — Я хочу, чтобы ты смотрел только на меня.       Годжо ослабил узел его галстука и просунул ладонь за полурасстегнутую рубашку, коснувшись груди.       — Я всегда смотрю только на тебя, Сугуру.       — Нет, я имею в виду только и только на меня.       Поерзал, мазнув промежностью по ляжке Годжо. От соприкосновения с его ногами катастрофа тесной ширинки грозилась обернуться в конец света преждевременной эякуляции. Сугуру весь как на иголках.       — Только и только на тебя. — Сатору поцеловал его подбородок и, медленно лизнув его, облизнул приоткрывшиеся губы и рванул его рубашку, прикинув, что слишком запарно покончить с ней по-человечески. Несколько пуговиц, промчавшись между их бедрами, глухо брякнули об пол, закатившись куда-то туда.       Отстранившись и намотав на кулак черный галстук Гето, Годжо резко дернул его, приблизив к себе растерянного Сугуру. Единственное, в чем Сатору всегда спешил, так это в поцелуях; самый ярый фанат неторопливого и постепенного проникновения, самых долгих прелюдий и самых изматывающих по продолжительности поцелуев, язык совал он всегда поспешно, грубо. Он обожал целовать Гето: то, как он приоткрывает рот и как двигает языком, неосторожно и так же стремительно, и как пытается подловить Саторовы губы зубами, всегда огорчаясь, что Годжо прекращает слишком быстро.              — Может, проколоть тебе язык? — Годжо зажал между пальцев язык Сугуру и вытащил его, лизнул своим. — Было бы круто.       Перешел на шепот; такие вещи Сатору нравилось шептать, вплотную прижавшись губами к уху, царапая его прерывистым дыханием.       — Хотелось бы почувствовать, как штанга в нем касается моего члена, когда ты заглатываешь, причем заглатываешь сразу глубоко, как ты уже научился… — Сатору поцеловал в уголок челюсти ахнувшего Гето, стащив с него галстук. — И как ты крутишь им вокруг головки, осторожно, не касаясь зубами, а только кончиком языка и этим малюсеньким сраным шариком, из-за которого я…       Сугуру простонал, вцепившись в плечи Годжо; он же бережно распустил тяжелый смоляной хвост и перебросил высвободившиеся пряди через левое плечо Гето.       — … я кончу быстрее обычного.       Еще один поцелуй — в шею. Пальцами он неторопливо перебирал переливающиеся в густом желтом свете пряди: блеклое золото.       — Прямо на твое милое лицо, Сугуру.       Вторая рука — под пиджаком Гето, поглаживает поясницу. Сугуру повел бедрами, пытаясь расстегнуть застежку на шортах. Годжо переместил ладонь ему на шею и, развернув, нарочито медленно протащил костяшки от ее основания до подбородка, почти не касаясь. Его шепот стал гуще, тяжелее, и проникал он сразу в мозг, как если бы Гето разучился воспринимать звуки ушами, подключая напрямик мозги.       — Ты все равно никогда не проглатываешь, поэтому я вдоволь спущу на твое лицо, на шею и на грудь, а потом…       — С-Сатору…       Ухмылка. Голубые глаза беспощадны; особенно, когда ты начинаешь умолять.       — … а потом ты вытрешься, поправишь свою прическу и как ни в чем не бывало пойдешь на занятия. Никто не узнает, что ты только что отсасывал у меня за углом.       д-да блять, сатору…       Гето нахмурился, стиснув зубы. Ему удалось расстегнуть шорты, но Годжо держал его ладонь, не позволяя ею пошевелить.       — Это будем знать только мы с тобой. — Он забавлялся, его пониженный тон забавлялся, его пальцы в перчатках и каверзные губы. — Как и о твоем лице в сперме. И как о твоем проколе в языке. Наша с тобой тайна.              Так же резко, как схватил, Сатору отпустил его руку и отстранился с самым своим довольным, всезнающим видом: он словно узнал то, что знал отныне только он, и о чем он никому никогда не расскажет, и даже не пытайтесь расспросить. Хранитель великой тайны, который растреплет ее первому встречному.       Гето слишком хорошо его знал. И знал это еще лучше, когда собирал разодранные легкие и трахею в одном скромном:       изувер.              — Какие красивые слова.              Любви к этому беловолосому мудаку было так много, что, подели ее на атомы, расщепи ее на атомы атомов, и на каждую черточку, обозначающее слово атом, — ее не станет меньше. Она не иссякнет, развеявшись по ветру. И не растворится в безызвестности; она заполонит собой все, став всем и ничем, и заменит собой кислород. Ее можно будет покрошить в еду, как специи. Ее можно будет надеть на себя, как спонтанный подарок вроде кольца или кулона. Ее фантом можно будет носить как парфюм, и запах ее, на губах и на пальцах, станет дурманящим, губительным. Безжалостным, как скоропостижная смерть, и еще более бесчеловечным, как смерть мучительная, продолжительная — под напором огромных белых ладоней, под тяжестью дыхания на шее, под силой его объятий.       Под сладостным гнетом его томного взгляда.       Под тем, как стремительно меняется конфигурация его чувств — и вот Сатору, секунду назад изводивший Сугуру, извелся сам, потому что вся сказанная им дрянь возбудила еще сильнее, чем возбудился Гето. Возбуждение, возведенное не в квадрат — в бесконечность.              — Я свяжу тебя, — прохрипел Сатору, глядя неожиданно серьезно. Всегда так делал, когда терял контроль; думал, что, изображая сосредоточенность, ему удастся обмануть себя.       — Что, даже не посмотришь, как я дрочу?       Время Гето издеваться.       Годжо задумчиво посмотрел на него, прикидывая, до чего обворожительно будет смотреться Сугуру с раздвинутыми ногами, без галстука на шее, в рубашке без пуговиц и в смятом пиджаке. Распущенные волосы, перекинутые через одно плечо, и их скольжение по спине, когда он запрокидывает голову. Напряженные стопы и капли пота на коленках, стекающие к резинке черных гольфов.       Каждый раз, забываясь, Сугуру до хруста прогибался в спине и поначалу бессвязно шептал то, что постепенно приобретало фактический смысл: глубже, пожалуйста, кончи в меня, сатору, еще, глубже, хочу тебя, пожалуйста, пожалуйста саторуахчертпожалуйстаялюблютебя. Не зная, к кому обращаться — к богу или к дьяволу, — он раздвигал ноги еще шире, впихивал в себя пальцы, воображая Саторов член, и замирал с приподнятыми бедрами, пока их не сведет судорогой — это Годжо уже видел, причем видел неоднократно, осторожно подсматривая за Сугуру.       Когда Гето однажды застал его за тем, как тот застал его за мастурбацией, он назвал это вуайеризмом, а Сатору отчего-то возненавидел это слово. Вспомнив его сейчас, — бегущая строка красных букв — Годжо оскалился во второй раз:       — Не сегодня.              Божественное и дьявольское, два в одном: оказываясь рядом с Сатору, ты будто попадаешь в рай после стремительного грехопадения. Все его слабости, его сделай это для меня, его тяга засунуть в рот пальцы и оттрахать глотку так, что она потом болит; его любовь к терзанию сосков, шеи и бедер зубами, его руки вокруг горла, его грубые движения, бесцеремонные и болезненные.       Все это.       Не имеет значения, кто из богинь сплетает нить судьбы, кто ее определяет и кто ее обрезает; когда нити мойры оборачиваются вокруг плеч и запястий, все тут же теряет в весе — и даже то, что этот самый вес неумолимо наращивало. Сатору взял в руки веревку.       Опустил Гето на колени и принялся его связывать: он предусмотрительно берег места, где вены располагались близко к коже, а еще где находились лимфоузлы и нервные окончания. Его размеренные движения шли вразрез с нетерпеливо трясущимися руками, но, глядя на Годжо, Сугуру пресыщался странноватым ощущением счастья, мелким, как мерцающая пыль между ними: кроваво-солнечные блики.              я хочу, чтобы ты кончил для меня, чтобы ты кончил еще раз, сугуру              В тот день, когда Сатору впервые вошел в него со спины, у Гето подкашивались колени и сдавливало в груди. Это было не так, как сейчас сжимали узлы и переплетения — почти там же, — а было оно подлинным беспокойством, рвущим и мечущим, причем неизвестно, откуда оно в нем взялось: как дурное предчувствие.       хочу заполнить тебя так, чтобы сперма стекала по твоим бедрам, твоя и моя       Мало что изменилось за несколько месяцев. Сатору связывал ему запястья, но и только, а теперь, рассеяно глядя перед собой — Годжо суетился сзади, прочно привязывая согнутые в локтях руки Сугуру к спине, — он отчего-то опасался предполагать, к чему может привести его одичалая любовь.       хочу, чтобы ты слизывал сперму с моего живота и с пальцев       Любовь?       я хочу кончить в тебя еще глубже       Бесконтрольное, необъятное. С недавних пор Гето стал опасаться, что постоянное присутствие Сатору — пальцы в волосах, губы на шее, рука между бедер или сверху на талии — превратится в постепенное исчезновение. Просыпаясь на рассвете, Сугуру просовывал руку под оделяло и ощупывал теплые пальцы на своем животе, не открывая глаз, потому что досконально знал каждый изгиб и каждый миллиметр тела Годжо; знал даже, где находится пара его родинок, наощупь неразличимые, и где ощутимый его шрам, ближе к кисти.              — Не больно? — Сатору продел веревку между ног Сугуру, привалившись сзади. — Может, перетянул где.       Сугуру прикрыл глаза.       — Чего это ты вдруг такой… — Он закусил губу, потому что, черт, это очень возбуждает, когда тебе обвязывают бедра. — … такой заботливый.       — Ну, все-таки это впервые.       Узлы на груди, на животе, бедрах. Удивительно, что зафиксированные за спиной руки не стягивало, пусть и было странно; Сугуру пошевелил ладонью, чтобы проверить, не отнялась ли у него рука.       — Как мило.       Не отнялась. Годжо снова оказался перед ним, продевая пальцы под веревки и проверяя, чтобы не натирали кожу. Извращенец, но толковый.       И это его лицо.       Знал ли он, что на самом деле может выглядеть столь серьезно, заботливо?       когда ты отсасываешь, у тебя такое очаровательное выражение лица…мне нравится смотреть на тебя, когда мой член у тебя во рту              — Насколько ты гибкий?              Гето закусил губу. Из одежды на нем остались лишь рубашка, донельзя промокшая, и гольфы; гольфы с него Сатору никогда не снимал, ему нравилось трахать Сугуру в гольфах и вообще, он был какой-то гольфовый маньяк: сам их ему покупал, сам их на него надевал, попутно приглаживая и массируя длинные ноги, но не снимал, как будто, сделай он это — тут же разрушит магию своего очередного фетиша.       Гето снимал их для него.       прежде чем снимешь их, подрочи мне… нет, не руками… ногами.       Немного подумав, Сугуру пожал плечами; бандаж заскользил в подмышках и в районе шеи, которую щекотали прилипшие к ней волосы.       да, вот так;       зажимаешь ствол между стопами и…подожди, не так быстро…              Плотный узел между лопатками (центр, к которому устремились все веревки, любовно сдавливающие торс, руки, бедра, судьбу, саму жизнь и вероятность умереть прямо сейчас) нежно раздирал ему кожу, когда он шевелил руками. Сатору приблизился к нему и, приподняв раскрасневшееся лицо, поцеловал: отчего-то аккуратно, будто впервые. Ритуал их обоюдного взросления миновал этап подростковых неловкостей как нечто само собой разумеющееся, и потому, привыкший сразу с места в карьер, Гето растерялся, невинно захлопав глазами. Годжо пригладил его шею, успокаивая — и это сработало, дрогнули тяжелые веки, — и, трепетно углубляясь, провел языком по его зубам, языку, губам, то перехватывая инициативу, то отдавая Гето.       Неслыханный карнавал щедрости.              — Порой мне кажется, что я требую от тебя слишком много, — лоб ко лбу, губы к щеке. Это было нестрашно, когда Сатору пудрил мозги; куда опаснее, если он скатывался в низины, вещая оттуда внимательно, серьезно.       Гето сдвинул брови к переносице.       — С чего бы?       Годжо, не открывая глаз, поцеловал подбородок Сугуру и под ним, нащупывая крохотный шрам.       — Не знаю, — потерся об него носом, когда нашел, и поцеловал. — Ты ведь ничего мне не говоришь, что тебе нравится или нет. Молча поддаешься. А потом ревешь в ванной.       — Это было один раз.       — Но было же.       У Гето затекли колени и локти, но виду он не подал. Чуть подавшись вперед, он поцеловал Сатору в макушку, мимолетно подумав, что затеряться в снегах его волос было бы не так плохо.       — Это ничего не меняет.       сугуру, дай мне взглянуть на себя подними бедра повыше       ты безумно красивый              С тем же успехом, с каким Сугуру упрямо веровал в судьбу, он был убежден, что, пойди что не так, это произойдет по его вине. Оттого столько опасений, переживаний, оглядок назад, не имеющих смысла: осознавая всю комичность искусственно взращенной загнанности, он продолжал раскалываться в ее лабиринтах, безмолвно умоляя, чтобы Сатору не оставлял его.       Взглядом, перешептыванием, им неслышимым. Стараясь не допускать патовых мыслей, Гето безостановочно пытал себя ими, причем самыми бессердечными, беспощадными, рубящими на корню: даже если сожжешь мосты, от них останется пара углей, здесь же — ничего. После того, как Сатору впервые взял у него в рот, а Сугуру потом впервые залез на его колени, двигаясь сверху, Гето разрыдался, выкрутив переключатель душа; он еще помнил на себе пыл Саторовых губ, еще мог рассматривать на бедрах и запястьях свежие — свежайшие — засосы; он еще пах им и им же пахли его волосы, его губы и шея, а Гето уже с ним прощался. Никогда ведь не узнаешь, какой момент станет последним: может, Сатору больше до него не дотронется, и лучше бы запомнить эту приятное ноющее ощущение снизу, ведь кто знает; и лучше бы не касаться больше своих губ, чтобы не смазать с них поцелуи Годжо, и лучше бы еще разок посмотреть на свое тело, окропленное любовью, потому что к утру, через пару дней, через неделю, месяц, — все может измениться.       сугуру, внутри тебя так влажно       ты такой мокрый              Сатору сжал его грудь, продев кончики пальцев под параллели веревок.       — Ты в курсе, что между нами все равно бы ничего не изменилось? — он потрепал пушащиеся нити. — И тебе не нужно отдаваться мне так отчаянно, будто это в последний раз. Между нами.       А ты в курсе сам, что день ото дня столь искусно манипулируешь манипулятором проклятий? Потому что мне ты неподвластен, и ты и есть проклятие в чистейшем его виде, в откровеннейшем его значении.       — Я не… думал об этом.       Руки Годжо лениво тащил по бокам Гето, приглаживая переплетения, к бедрам, всунув пальцы туда. В миллиметре между жаркой кожей Гето и мягким волокном безопаснее всего.       еще ближе, ближе, сугуру       приблизься ко мне              — Сугуру, я люблю тебя, — Годжо спустился к его мочке, зажав между губами, — и говорю это сейчас, пока я в трезвой памяти.       Его резцы соскочили по сережке, из-за чего Гето — или это шум в ушах? или вопль собственных чувств? — чуть не оглох. Сатору поправил его волосы, перешел на шепот:       — Я люблю тебя.       — Я тоже, а..а-ах… — признание капитулировало, смешавшись со вздохом, скомканным взглядом куда-то между и тихим стоном, едва Сатору щедро сжал его ягодицы, их раздвигая. В принципе, он мог этого и не говорить.              Когда он рыдает в экстазе или расстроенный, отвернувшись к стене; когда он высматривает отражение Сатору в зеркале, думая, что тот его не видит, и когда тащит его вещи, делая потом вид, будто бы не специально.       Когда смущается, стоит шепнуть ему что-нибудь развратное, и когда стыдливо отводит взгляд, едва достаешь перед ним член; особенно, если он уже на коленях, а липкая головка уже касается его сырых губ.       Когда тянешь его за волосы и он закатывает глаза, ухмыляясь, и когда бесчинствует в постели, мигом забывая про недавнюю свою невинность: сам вставляет в себя, сам двигает бедрами, похабно и жарко, и сам заглатывает во второй раз — после того как Сатору кончил.       Когда обнимаешь его утром, перед тем как прозвенит будильник. И когда он выползает из-под одеяла, опуская пятки на холодный пол, беззвучно, чтобы выйти из комнаты и приготовить Сатору кофе. Когда он возвращается, предлагая утренний заход — и где твоя праведность?       Когда он замыкается в себе. Когда он искренен.       Когда он смеется. Когда он расстроен.       Сатору было неважно: он любил Сугуру во всех его проявлениях, в его бесстыжести и неуклюжести, в его осторожности и раскованности; во всем, что его составляло, что разрушало его и воссоздавало, что крепло в нем, что делало его сильнее. Ему нравилось наблюдать, как Гето постепенно выходил из зоны комфорта, и нравилось, когда он открывался ему вечерами, которые между ними так и назывались: Вечера Спонтанных Откровений.              Сугуру был непостижим и невероятен, и черт, черт, чертчертчерт, его хотелось оберегать и хотелось его (до одури) трахать; с ним хотелось делать самые отвратительные вещи и тут же защищать, чтобы ничего БОЛЕЕ УЖАСНОГО с ним не происходило: Сатору непривычно расчувствовался, сжимая это связанное чудо в объятиях, но, чтобы не изобличать себя, шепнул:       — Можно, я кончу тебе на лицо?       Гето рассмеялся, тихо и мягко. Бархат его голоса — еще одна причина, по которой Годжо, теряя рассудок, грубо засаживал ему до основания.       — Да, — он не мог обнять его и вместо этого тыкнул носом в щеку, чмокнул. — Как пожелаешь.       — Ты снова мне подчиняешься.       — Потому что я хочу тебе подчиняться.       Сатору приблизился, поднес пальцы к губам Сугуру. Перчатки с его ладоней никуда не делись и, подцепив зубами черную кожу, Гето стащил одну из них, с правой.       — У меня уже стояк болит, а ты издеваешься.       Сугуру ухмыльнулся.       — Ты сам меня полчаса связывал, а могли бы уже пару раз… — лизнул кончики указательного и среднего. Не сводя с него глаз, Гето обхватил губами бледные пальцы. Привкус перчаточной кожи возбудил его еще сильнее: насколько это было возможно, в их-то напряженной ситуации.       Свободную ладонь Годжо просунул под веревки на животе и, схватив, притянул Сугуру к себе. Мокрые пальцы он всунул ему между ягодиц, а Гето, заволновавшись, двинул ими, опустившись на тощие фаланги.              — Ты дьявол, — его член упирался Сугуру в живот, а его шепот поцеловал Гето вместе с губами, привкус прежних поцелуев, утренних тостов с клубничным джемом и промежности, к которым эти губы тянулись вновь. — Так совращать меня…       Гето лизнул его язык, удовлетворенно прикрыв глаза, стоило Сатору надавить ему на макушку, пропустив пальцы сквозь пряди и крепко прижав бесстыжее лицо к себе. Самое прелестное лицо. Хитрые, всезнающие глаза, тонкие губы и аккуратный нос; Сатору нравилось всякое его выражение, и нравилось, что всякая эмоция ему шла: будь то гнев или досада, или обожание, или страсть.       Прекрасен, прекрасен.              Осторожно развернув Сугуру к себе спиной, Годжо плавно уложил его лицом в подушку. Гето с ума сходил от уязвимости, что неминуемо овладевала им, окажись он задницей кверху; стопы к матрасу, а теперь еще к ним привязаны руки, и из-за скованности своей, из-за своей непотребной открытости, развращенности, отвратительности, ему хотелось стать еще хуже.       Тяжело дышать, когда волосы лезут в нос, но еще сложнее — когда Сатору проникает с тихим стоном. Ощущая историческую значимость момента, по сути, не имевшего за собой ничего исторически-значимого, но тем не менее засевшее в сердце безликим восторгом, мерцающим, как падающий пополудни луч сквозь приоткрытое окно; так вот ощущая его, и ощущая Сатору, ощущая досконально форму и размер его члена — хорошо знакомые, впрочем, — ощущая одну его руку в перчатке, вторую без; ощущая его губы на своем ухе, его волосы в своих волосах, его стон вперемешку с собственным, Гето словно вырвался из полузабытья.       Как резкая судорога, когда засыпаешь, но не до конца, и вдруг просыпаешься, будто бы только что пролетел с десяток этажей в никуда; вскакиваешь, беспомощно озираясь, и пытаешься утихомирить зашедшее в панике сердца, паникуя еще больше. Есть ли возможность узнать будущее до того, как оно произойдет? Обхитрить скоротечность времени, тебе отведенную, и заглянуть туда, куда заглядывать не следовало бы?       ты сводишь меня с ума              Неподвижно и без мучений. Тепло лучистых судорог растеклось по всему телу, простираясь от стиснутых голеней и предплечий до стянутого волоконными прорезями живота, до связанных рук за спиной и подмышек. Местечки в основании шеи натирали особенно сильно — здесь Сатору перетянул, но оно было неважно, и стало неважно на сто процентов, когда Годжо, нависнув сзади, накрыл ладонью Сугурово горло — кадык уместился в клине большого и указательного пальцев, — и, задрав покорную голову, поцеловал его, глубоко и долго.       хочу трахать тебя до утра, а утром — до вечера              Ничего не делалось просто так. Ни единый жест, ни единое слово: все имело смысл, в равной степени обоснованный и по-своему обдуманный. Даже если это были лишние полчаса поутру с надеждой, что они тебе помогут, потому что ты лежишь, разбитый, после ночного марафона; или если это был случайный комплимент, из-за которого стыд такой, что не так позорно водить головкой члена по его приоткрытым губам или высовывать кончик языка, касаясь его головки — и не сводя при этом глаз с поплывшего, раскрасневшегося лица, нависшего в назидание и любви. Принесенные ли это холодным световым лучом босые ступни, поднимающие пыль и глухо топающие, потому что их обладатель снова опаздывает — из-за тебя, или черные волосы в ладонях, которые бережно расчесываешь пятерней, сминаешь пальцами, собираешь их в хвост и распускаешь.       Или его привычка слизывать каплю чая с горлышка бутылки, его тело в твоих футболках и твое тело в его рубашках; постепенное сращивание интересов и мнений, больше точек соприкосновения, больше откровения в постели, больше складок в руках, когда терзаешь влажные простыни — жребий брошен и пути назад нет.              Прилив крови к нижней части тела мешает думать, но оно ни к чему; Сугуру, елозя щекой по подушке, давно утратил способность соображать, а Сатору, цепляясь за переплетения судьбоносных веревок на его спине, думал лишь о том, чтобы не сорваться в пропасть. Нет, это не страх — скорее осторожность.       С Гето ему хотелось быть осторожным, повелевая без боли и авторитаризма, однако выходило скверно; и вот он, хватаясь за белые бедра, перестает видеть капли пота и россыпь бледных веснушек на его плечах, тут и там просматривающихся из-под бандажа. Вот он раздвигает его ноги шире, насколько позволяет конструкция, и, уперевшись ладонями в икры, царапает его гольфы; вот он смахивает со спины его волосы и целует в основание шеи, затем еще пару раз и в щеку, но не в губы, чтобы подразнить.       хочу видеть твое лицо, когда ты кончаешь              Эти волосы, волосы, волосы. Идеальная длина, чтобы не сильно мешались, но можно было накрутить на кулак — так Сатору и поступил, не изменяя привычкам. Сугуру прогнулся, громко проскулив, и запрокинул голову; в черных глазах его мерцала долина слез, сквозь которую разум мгновенно покидает тело, а кровь отливает от верха книзу, к паху, из-за чего невыразимо жарко, жарко, жарко.       Шлепки и вскрики. Гето был таким уязвимым под ним, таким ранимым и чувственным, что с трудом можно было представить его так с кем-то еще. Чтобы он так извивался и двигался навстречу, чтобы он приоткрывал губы, перехватывая полу-поцелуи в полутьме между ними, в сгущающихся сумеречных красках, в тот дивный час, когда беснуются демоны. Это игра в пограничной зоне, на самом-самом краешке общепринятого и приемлемого между ними двумя; да и плевать, как бы, покуда есть возможность спасать друг друга, вытаскивая на свет.       И когда он ухмыляется, едва Сатору, обеими руками сжав его виски, вжимает его голову в подушку и нависает над ним, трахая быстрее. Грубо, хлестко, дерзко.       Пусть Сугуру не притворяется, будто его смущают Эти-Хлюпающие-Звуки, от которых рикошетит тебе же в пах, умножая трепет. То, как он царапает себе локти, выдает в нем нездоровое наслаждение — как и его налитые кровью щеки и губы, как его бессовестные глаза, его изматывающий прищур и осколок ухмылки, врезавший само понимание истины и разделивший ее, как разрезает река землю, деля ее на два берега.              Его двуличность совершенна. И неповторима.       Смахнув со лба Гето чернильные пряди, Сатору обнажил похоть как она есть: желающий взгляд, приоткрытый рот и вскинутые темные брови. Он замедлился, чтобы наклониться и поцеловать мокрую щеку (Гето издал нечто, похожее на недовольный хмык), и тут же набрал темп, вцепившись ногтями в веревки поперек его бедер, втискивая их в его кожу, врезая в лоскуты уже пролегших розовых следов.              — С-Сатору, я…              Неумолимые сокращения мышц, напряжение, дрожь. То, что оно все рухнет — понятно, только неясно когда; может, через секунду после того, как Годжо, не исполнив своей же просьбы, кончит внутрь, или вскоре после того, как Гето научится заново дышать, пробуждая растерзанные легкие.       Или тогда, когда он, опустив бледную задницу, сядет на колени и вытянется, посмотрев на Сатору из-за плеча.       Или тогда, когда Годжо обнаружит между пальцев несколько черных волосков.       Или тогда, когда Сатору ослабит первый узел, постепенно распрямляя, распрямляя, распрямляя веревочные изгибы — и освобождая Гето из плена, из связки своих порочных помыслов, целуя прорезавшиеся следы на его теле, глубоко пролегшие.              Или в тот миг, едва они впервые задумаются, мол, а чего такого сказать-то; да и стоит ли говорить после того, как протрезвел?       Сатору поцеловал высвобожденные запястья — одно, второе, — проскользнув языком по витиеватым синюшным переплетениям под тонкой мраморной кожей. Это было бы невыносимо, отвернись от него Гето, потому что судьба такая штука, с которой лучше не спорить.