Обратный отсчет

Жан Моро присоединяется к Троянцам сразу, как только снова обретает способность играть. Он и так уже потерял слишком много времени, и он все ещё не смирился с возможностью отдыхать, восстанавливаться, оставаться в постели просто потому что он плохо себя чувствует, потому что у него травмы и переломы, с возможностью пропускать тренировки, просто потому что он не может ходить. Раньше ему приходилось играть со сломанными пальцами, со сломанной лодыжкой, играть, пока по его шее течет кровь из открытой раны на голове. Тогда он упал на колени на корте, но, стоило Рико взглянуть на него, поднялся и продолжил играть. Так что он возвращается к игре как можно быстрее, и снова начинает обратный отсчёт, который всегда был в его голове. Сколько лет осталось до выпуска, сколько месяцев — он не мог дождаться, когда счёт пошёл бы на дни. Жан слишком привык, чтобы перестать, и пройдёт двенадцать дней, прежде чем он задумается: а нужно ли? Ведь выпускной перестал быть светом в конце тоннеля, недостижимой мечтой, трофеем. Он осознает, что, возможно, ему это и не нужно — возможно, — когда после игры его не наказывают за ошибки, даже дополнительными кругами по полю, ведь, по словам Джереми и Хозяина тренера, он устал и все ещё восстанавливается — Джереми ухмыляется и хлопает его по плечу по пути в душ. Жан стоит посреди пустого корта, абсолютно спокойно, подрагивая от адреналина, и думает, что это должно быть лишь уловкой, думает, что Джереми просто дойдёт до выключателя света и… остановка. И смех. Щелчок замка на двери.. И он спросит: «Скажи мне, чего ты заслуживаешь?», и Жану как никому известно, что что ответ должен быть не меньше одиннадцати: ударов плетью или ракеткой, или кулаком по лицу, или кругов по полю… нет, не кругов (он огребет, если скажет такое, ведь наказание — это наказание, а тренировка — это тренировка). Правильный ответ обычно «двенадцать», но в целом может прокатить все, что больше «десяти», ведь в таком случае это не звучит как неуважение, как будто Жан пытается умничать, и Рико не будет злиться. Больше чем обычно всмысле. Но Хозяин и Капитан действительно уходят, и Жан остаётся один, и у него подкашиваются ноги, так что он позволяет себе упасть, а его сердце колотится так громко, что он не слышит больше ничего. Но слышать и нечего. Он один, он в порядке, он в безопасности. Рене звонит в девять: узнать, как дела — она делает так каждый день. Она слышит в его голосе замешательство, и он не называет причину, несмотря на то что она бы все поняла. Она видела его в худший его момент, (и она не ушла. Он видел её нечеткий силуэт, и она казалась ему ангелом, феей, настоящей Чудо-Женщиной, радугой, солнечным светом в форме человека. Тогда она прикоснулась к его лицу и прошептала: «Господи…»), так что он просто говорит, что его новая команда хорошая. И все. Они хорошие. «Так и есть, — говорит она. — Они заслуживают каждую из полученных ими наград». Она рассказывает, что они вытворили в том году — про игру, и как они поддержали Лис, — так что он слушает её успокаивающий голос (тогда по пути до дома Эбби она не переставала тихо молиться: «Пожалуйста, боже, пожалуйста, пожалуйста» всю дорогу). Так что следующие восемь недель Жан живёт так: он играет, он тренируется, он разговаривает с Рене, он пытается привыкнуть к вкусу свободы. Он пытается не быть мудаком, но подобное поведение для него слишком естественное, и ему сложно остановиться, но он ежится каждый раз, когда сокомандники прощают его, одаривают лишь взглядом или невнятным бормотанием, или шутливым «Да что не так с этими французами», или «Снова-здорово», или «Да ты само очарование». Они закатывают глаза и зовут его Жан Болван — идиоты, — и иногда он теряется в разговоре, не понимая, что сделал не так. Или не сделал. Восемь недель — это два месяца, шестьдесят дней, очень много часов любви и прощения. И Джереми, сопровождающий его абсо-бля-лютно везде, потому что ему известно, что один Жан не справится. И других людей, чьих имён он не знает, которые интересуются, в порядке ли он. Он взрывается — все знали, что это произойдёт. Он оскорбляет каждого по отдельности и команду в целом, их тренировки и технику, и моральные принципы, и всепоглощающую, удушающую «милость». Когда он заканчивает, в помещении не остаётся ни звука, кроме его собственного тяжёлого дыхания. Это невыносимо, и он со всей силы швыряет ракетку об пол, она раскалывается, — Жан вылетает из комнаты. Он доходит лишь до ворот, прижимается лбом к стене; он так потерян, он словно падает вниз, ниже, ещё ниже, он словно потерялся в кроличьей норе, ведь это краткое мгновение идиллии — ничто по сравнению с семью годами, прошедшими с того момента, как Рико выбил из него дурь, исправил его поведение из кричать-драться-злиться в он-сломает-собственную-руку-по-приказу, и Жан попросту не может снова начать бороться. Он не может так жить, и он не может дышать; тренер подходит и спрашивает: «Помогло?». Жан дёргается, отвечает очень чётко: «Нет, Хозяин, не помогло». Он слышит, что мужчина вздыхает: они это уже проходили, это было первым, что ему сказали — прекратить этот бред и звать его тренером, ну, или «сэром», если уж ему так неймется. Но сейчас он молчит, и Жану немного проще дышать, ведь он стоит на коленях, ведь он проявляет уважение, и так — правильно. На одну едва уловимую восхитительную секунду он делает то, что должен. А потом тренер садится рядом с ним на пол и говорит: «Расскажи». Жан подчиняется, потому что у него нет выбора, рассказывает про обратный отсчет. И так их становится шестеро — людей, которые об этом знают. Если считать самого Жана: тренер, Рене, Нил, Кевин Дей и Рико. Жан задумывается, стоит ли ему рассказать Джереми, чтобы их стало семеро, но с него довольно чужой жалости. «Я собирался убить себя, — говорит Жан, потирая лицо и глаза. — Я все продумал, все предусмотрел. Это было частью сделки, понимаете, ведь у нас в Гнезде конечно не было оружия, и мы всегда ходили по двое, так что сделать это было невозможно. Я однажды все-таки попытался, с бритвенным лезвием. Но не… Всмысле разумеется не… получилось. А потом…» «Они разозлились». «Да, они были очень злы». Рико предложил сделку. Или сделал подарок, если учесть, что Жану нечего было предложить тому взамен. «Он сказал мне, что позволит мне это сделать. Если я буду хорошо себя вести до ночи выпуска, сказал, что проследит, что я буду. Сказал, что даст мне пистолет и позволит спустить курок». «Он солгал. Он бы ни за что не дал тебе оружия после всего, что он с тобой сделал». «Нет, неправда. Я уверен, что нет. Я считал дни до этого момента целую вечность. Я даже не помню, когда я об этом не думал». Рико было известно, что Жан не будет в него стрелять. Они оба знали, что Жан поднесет пистолет к собственной голове, но не посмеет спустить курок, пока Рико не скажет «Можно». Тренер вздыхает вновь. «Когда подобное желание посетит тебя в следующий раз, ты скажешь мне, слышишь?» Непонятной, как Жан реагирует, но тренер моментально замирает и быстро добавляет: «Я не собираюсь тебя наказывать или заниматься прочей херотой в этом роде. Я просто хочу знать. Хочу твоё честное слово, что, если решишь склеить ласты, предупредишь меня заранее». Жан знает, что он делает, знает, что это уловка. Знает, что мужчина попросту обеспечивает себе шанс отговорить его, если до этого дойдёт. В его горле образуется ком, глаза начинает щипать; он кивает. Тренер кивает в ответ, доброжелательно и решительно, и даёт Жану пять минут, чтобы собраться с мыслями, чтобы потом пойти и попросить у команды прощения. Он просит — они прощают его, потому что это то, что они делают с ним, и той ночью Джереми вводит четыре простых правила хорошего поведения на корте: 1) Никого не оскорблять; 2) Никого не бить, Христа ради; 3) Не сбегать; И ещё одно бонусное правило, которое ему не удаётся чётко сформулировать, но смысл которого в том, чтобы не быть мудаком. Жан знает, о чем речь: в те минуты, что он не рассыпается на части, он ведёт себя холодно, держится высокомерно, надменно. Так что последнее правило — не вести себя вот так. Им обоим известно, что Жан не изменится, но Джереми улыбается и как будто бы верит беспрекословному «Да, капитан». На третью ночь Джереми приходит, чтобы разбудить его, — Жан практически ломает ему нос. А затем разлетается на миллион осколков: он снова в Гнезде, и он только что ударил Рико, и он выползает из кровати, падает на колени и начинает умолять и задыхаться от слез; Джереми отходит в самую дальнюю часть комнаты, закрывает дверь, и Жан готовится к избиению всей его жизни. Джереми садится на пол с широкими глазами и ждёт, пока Жан утихнет, пока перестанет дрожать, а затем говорит сегодня отдохнуть. Он добрый. Он милый. А затем он уходит, оставляя Жана наедине со своими мыслями. У него впереди целый день и совершенно никаких дел. Его не ждут ни боль, ни наказания. Он умывает лицо холодной водой до тех пор, пока он снова не становится похож на человека. Жан звонит Рене — она тут же отвечает, и они договариваются встретиться на кофе. Дорога занимает у него полчаса, потому что он останавливается каждые два шага, чтобы убедиться, что за ним никто не идёт, что его на самом деле наградили за то, что он врезал капитану, за то, что нарушил его главное правило. Он мог бы даже уехать, если бы захотел. Он все ещё был в порядке, в безопасности. Он не уезжает. Он пьёт кофе, болтает с Рене и возвращается к Троянцам. Они шутливо освистывают его позднее возвращение; Жан сначала пугается, но затем на его губах растягивается улыбка. Он исполняет перед ними псевдо-реверанс. Джереми одаряет его сияющей улыбкой и хлопает его по плечу, будто ничего и не было. Одну короткую яркую секунду Жан верит, что он поправится. После этого он перестаёт считать.