Докажи

— Санкт-Петербург, 1990 год —

— Ну что, галёрка, как прикажете вам экзамен ставить? — угрожающе спокойно спрашивает профессор, не отрываясь от заполнения каких-то бумаг. Пауза длится несколько минут. В пустом кабинете живописи сильно пахнет краской, разведённой скипидаром и клеем. На дощатом полу, под лучами полуденного солнца раскидано несколько холстов, оставшихся после только что проведённого смотра. Солнечные зайчики шелестят в зелёной листве высоких деревьев, шумящих за открытыми окнами. Бегут по запятнанным стёклам вниз. Скользят по грязному подоконнику. А затем — сразу же — скачут по стенам. Мимо преподавательского стола, где в углу ворохом свалена целая кипа документов и студенческих работ. Скачками несутся дальше. Облизывают две мальчишеские фигуры, стоящие перед кафедрой. И снова по стенам, между плакатов-шпаргалок по цветоведению и светотени. Играют, сверкая яркими бликами. Большая часть рисунков на полу — пейзажи, несколько скучных натюрмортов и ещё более скучные портреты. Совсем не такие, как у Андрея. Он незаметно подсовывает Мишке на тетрадном листочке в клетку карикатуру на этого самого профессора: нечто вроде оскалившейся жабы с пучком извивающихся проводов на тонкой шее. Миша только неприлично громко хихикает. — С таким-то количеством пропусков, — задумчиво добавляет он, рассматривая таблицу посещаемости, — у вас, молодые люди, даже ни одной практической за весь семестр не сдано. Да и хрен с ними, с этими практическими. И с курсовыми тоже. Будь они неладны. Ну вот не до этого сейчас. Некогда. И всё тут. Будет ещё время, и они обязательно что-нибудь придумают и выкрутятся. Андрюха придумает. Прорвёмся, Мих. Миша глупо улыбается и тут же ловит на себе строгий преподавательский взгляд поверх крошечных стёкол очков. — Вы мне скажите по секрету, у вас такая ситуация патовая только по моему предмету или по каждой дисциплине? — У нас репетиции, — выдаёт Князев, не задумываясь ни секунды. — Репетиции, значит, — устало, почти разочарованно выдыхает профессор и потирает переносицу, слегка приподнимая очки, — активисты? У Мишки чуть глаза на лоб не лезут от возмущения. — Не-не, Вы чё? Какие активисты?! Мы это… группа у нас своя, «Король и Шут» называется. Панк-рок играем, — говорит и светится весь неуёмным восторженным сиянием, точно новогодняя ёлка. Этакое запредельное беззаботное счастье. Искрящее точно бенгальский огонь. Чистое. И даже представить сложно, что у человека такое бывает. Но вот у Горшка бывает. Стоит в двух шагах — вполне себе настоящий — горит этой идеей, брызжет ею в окружающих, на своём до последнего стоит. И глаза сияют так, как никогда и ни у кого. И, пожалуй, его улыбка в этот момент стоила всех угрызений совести за прогулы и несделанные работы. Пихает Андрюху локтем под рёбра, мол, поддержи. Андрюха кивает, ухмыляется. Лысый невысокий старикашка в деловом костюме за преподавательским столом снимает очки, долго вертит в руках, а затем откладывает их в сторону. — Панк-рок, — повторяет он, удручённо качнув головой, — панк-рок, — повторяет зачем-то ещё раз, но уже тише, будто о чем-то задумывается и сцепляет перед собой пальцы в замок. — Вы же будущее страны, надежда реставрационного дела. У вас в руках богоспасаемое ремесло — реставрация, а вы в музыканты. В шуты. Тон нравоучительный. Даже в каком-то смысле раздражающий засевшим в нем предубеждением. Андрей знает, что Мишку эта мораль не остановит. Только раззадорит. Мишка вообще как танк. Сам кого хочешь своей моралью задавит. И дело даже не в твёрдости его убеждений. В подаваемых им заповедях сквозит такая откровенная смелость, искренность и даже, пожалуй, сокрушительная сила, такая уверенность, как надо поступать в жизни, каких высот и бездн можно достигнуть, если не бояться никаких моральных возражений. Такие откровения способны впечатлить кого угодно, потому что их никогда не смогут повторить. Мишину реакцию без труда можно предсказать заранее. Он отвечает сходу. В своей привычной стремительной манере, которая так нравится Князю. — Вы даже не знаете, что мы играем, — восклицает он, шагнув вперед, — панки это про полную независимость же, про личную свободу. Про самовыражение, короче, — подытоживает Миша. Говорит быстро, проглатывая окончания слов и сбиваясь, словно опасаясь, что кто-то прервёт его, и он не успеет закончить свою мысль. Видно, как сильно он волнуется. Причём волнует его не столько, кто его слушает и слушает ли вообще, сколько возможность поделиться своей концепцией. Профессор слушает внимательно. Смотрит исподлобья. Кривится. Затем берёт ручку и несколько мгновений монотонно стучит ей по деревянной столешнице. Оценивающий взгляд бегает от одного воодушевлённого лица к другому. Молчание длится долго. И в этой тишине Андрею будто слышится, как медленно, со скрипом вращаются шестерёнки в преподавательской голове и как встревоженно колотится в груди собственное сердце. За окнами шумит весенняя улица. — Расстраиваете. Вы же умные ребята, сообразительные, ленивые только, — тяжёлый выдох как эхо. — Ладно, так и быть, — соглашается он наконец, — поддержу современное искусство. Мишка оборачивается слишком резко. Улыбается во весь рот, без стеснения демонстрируя отсутствие передних зубов в верхнем ряду. Получилось, Андрюх. В этом семестре не выпрут. Андрюха, если честно, совсем не понимает, как Мишку в училище взяли. — Экзамен поставлю, если аудиторию с макетами сегодня в порядок приведёте. Свободны. Горшок расцветает бешеной энергетикой, как будто солнечные зайчики запрыгали по его лицу. Как будто ему не кабинет макетирования предложили отдраить за тройку по колористике, а выступить в «Юбилейном» на двадцать пять тысяч. Это тоже, конечно, неплохо бы, но сейчас хватит и тройки. Андрей получает ещё один радостный тычок под рёбра. Даже возмутиться не успевает. Уже через секунду сильные руки выталкивают его за дверь аудитории. Князев пихает Мишку в ответ и, срываясь с места, мчится стремглав по светлому коридору. Бесконечному и такому длинному. Быстрее и быстрее, пока не начинает задыхаться, давясь грохочущем в горле сердцем. На выбеленных стенах мелькают портреты доцентов и профессоров, гордость Советского Союза — или как там — а ещё фотографии с конкурсов с выставок, со всего на свете, что только может быть неинтересно. Миша сзади не отстаёт. Они проносятся мимо вестибюля и нескольких поворотов, расталкивая студентов, взлетают вверх по лестнице, перескакивая сразу через несколько ступенек и сворачивают в следующий коридор, изрезанный проёмами дверей. Ныряют в ещё один поворот и с грохотом вваливаются в пустое помещение. Горшок налетает со спины с разбегу. Едва ли не сбивает с ног. Каким-то чудом умудряется удержать равновесие и не повалиться на пол, тяжело дыша над самым ухом. — Ну, чё ты замер-то? — спрашивает, а сам смехом давится и по-дружески хлопает Андрюху по плечу, — давай двигай. — А ты чё? — передразнивает его Князев, но всё-таки проходит в аудиторию. На первый взгляд её будто не посещали уже несколько лет. Кабинет макетирования на втором этаже выглядит пыльным и заброшенным, здесь даже окна грязны настолько, что в комнате царит полумрак. Пахнет застарелой пустотой и пылью. С потолка тонкими ниточками спускается паутина, как траурный шарф, и только чёрные стеклянные рамки люминесцентных ламп напоминают о порядке и тепле. Мебель выглядит ровесницей какого-нибудь стародревнего музея. Уныло и тоскливо. Андрей тяжело вздыхает, прикидывая масштаб работы и подавляя желание закашляться от пыльной взвеси в воздухе. Миша пробирается между рядами парт в противоположный конец помещения. Останавливается у покосившейся доски и недолго думая на тёмно-зелёной эмали крошащимся мелом выводит название дебютного альбома The Exploited. Довольный как кот осматривает размашистую надпись. — Уютно здесь, — замечает он, поддевая ногтем отлупившуюся краску. — Ага, — хмыкает Князь, — как на кладбище. Это сравнение Мишку почему-то веселит. Они переглядываются, и Мишка лезет в карман за сигаретами. Чиркает колёсиком зажигалки и, с видимым удовольствием затягиваясь, приваливается бедрами на стол и некоторое время рассматривает картонные макеты, ворохом сваленные на полках. — Гляди, Андрюх, — кивает он в ту сторону, — архитекторские. Дворцы целые лепят, ё моё. — Не наш уровень. Глумится Андрей, без разбора открывая и закрывая дверцы шкафов в поисках чего-нибудь, хотя бы отдалённо напоминающего швабру или веник, пока Горшок, вскочив с места, с неподдельным интересом вертится возле бумажных домиков на картонных подставках. Он стоит к нему спиной, но даже так улавливает обиженную интонацию в голосе. И взгляд карих глаз, кольнувший затылок. — Чё эт не наш? — Миша взвешивает один из макетов на ладони, прежде чем запустить им в Андрюху, — мы выступать в таких будем. Пролетев пару метров, кем-то кое-как склеенное нагромождение геометрических фигур из бумаги слегка цепляет тонкую натянутую на лопатках ткань рубашки. — Ты чего кидаешься? — А чё ты фигню какую-то несёшь? Через секунду макет летит обратно в Мишку. Даже не задевает. С тихим шелестом приземляется на запыленную парту в третьем ряду. — Ты лучше скажи, где нам веник для начала найти, — ещё одна дверца шкафа закрывается как-то слишком сердито. — В подсобке, блин, конечно. Пожимает плечами. Само собой разумеющееся. Горшенёв делает пару глубоких затяжек. К застоявшемуся запаху пыли примешивается резкий, горький как полынь, табачный дым. Мишка встряхивает лохматой головой. По привычке. И это знание почему-то кажется слишком сокровенным. Личным каким-то что ли. Мысль вдруг принимает такую силу и значимость, что начинают ныть виски. Дверь в подсобку поддается довольно легко. Прямо в лицо ударяет жаркий жёлтый свет. Крошечная комнатка оказывается гораздо более светлой и чистой, нежели просторная аудитория. Внутри — полный беспорядок: повсюду разбросаны инструменты и канцелярия, на стеллажах расставлены какие-то коробки, а деревянный пол ковром устлан пожелтевшими листами бумаги. — В преподавательской? — искренне удивляется Андрей так, что брови сами ползут вверх. — Ну да, чё такого-то? Мы же по делу, — отмахивается Миша, зажимая сигарету губами, и заталкивает мнущегося на пороге Князева в маленькую каморку. Вентиляции никакой. Духота стоит нестерпимая. Андрей подходит к единственному окну, распахивает его и стоит так некоторое время, глядя на улицу. Недолго рассматривает зелёные деревья, прохожих и вереницу фонарей на Морской Пехотной. Воздух весной чистый и свежий. Даже особенный. — Слушай, Князь, ты, если выйти решил, то для Вашего Высочества всё ещё открыта дверь. Миша проходит следом. Андрей слышит, как шуршит под его ботинками бумага. И как дверь захлопывается за ним и как-то странно щёлкает быстрее, чем он успевает проговорить предложение целиком. Оборачиваясь через плечо, наблюдает, как Мишка взрывается хохотом. Громким и раскатистым. Заливается во весь голос, чуть ли не складываясь пополам. Закашливается и гогочет ещё громче. Андрей ощущает, как сам невольно расплывается в улыбке. Смеётся вместе с ним. Уж неважно от чего. То ли от дурацкой шутки, то ли от того, каким заразительным ему кажется его смех — самое простое и понятное, что приходит в голову. Невыносимое сладкое чувство, что он стал свидетелем маленького Мишкиного счастья ни на миг его не покидает. Только через пару мгновений накрывает осознание. Почти с ужасом. Вздрагивает что-то в груди, к горлу подкрадывается. — Мих, а чё с дверью? — Князев спрашивает через силу, нервно посмеиваясь через кривоватую многозначительную улыбку. В этом голосе уверенности меньше всего. Гораздо больше — растерянности, нарастающей паники и напряжения. Ощущение крайне неприятное. — Захлопнулась, походу, — затягивается и снова кашляет. Веселье стихает. Андрей подскакивает к двери, дёргает ручку — не поддается. Вместе с новой попыткой холодеют кончики пальцев. Дёргает снова, сильнее, наваливаясь всем телом. Ничего. С досадой пинает дверное полотно ногой. Потом вдруг начинает мерить маленькую каморку размашистыми шагами, бормоча себе под нос что-то невнятное про ключи, пока Мишка ржёт, не переставая. Князь переворачивает коробки, залезает под стеллажи и вытряхивает ящики письменного стола, но ничего полезнее книжек в разноцветных переплетах и самых разных рисунков и чертежей так и не находит. В комнате становится тихо. Горшок, наконец, замолкает. Медленно и старательно выпускает в открытое окно неровные колечки дыма. Вид у него до безобразия спокойный. А у Андрея внутри всё ревёт. И дыхание спирает, когда Миша высовывается из окна почти наполовину, несколько бесконечно долгих секунд смотрит вниз и расцветает в загадочной ухмылке. Доходит не сразу. Наотмашь бьёт. Он отлично знает это выражение лица — ничего хорошего оно не предвещает. — Подержи. Мишка вручает ему дотлевающую сигарету, а затем хватается обеими руками за раму окна, подтягивается и с каким-то решительным, даже воинственным настроем запрыгивает на подоконник, замирает в оконном проеме. Довольно высоком, учитывая, что Горшок помещается в нем практически в полный рост. — Не-не, Миха, ты чего задумал? — приглушённый голос кажется незнакомым. Так не похоже на него. Разумность и рациональность это вообще не про них, на самом деле. Им бы чего-нибудь безбашенного, яркого, бесстыдного, что обязательно должно быть понято неправильно. Чтобы и с риском, и с азартом. Но почему-то в этот самый момент взыграло здравомыслие. Или инстинкт самосохранения. Он у него работает и за себя и за Миху сразу. Чёрт его знает. — Придётся прыгать, — шутливо выдаёт Горшенёв. — Мих, ты чё сдурел?! Нет, Мишка, конечно, с придурью. Ему жизнь без адреналина — всё равно, что еда без соли. Андрей прекрасно это знает. И то, что он штуки такие выкидывает, чтобы внимание привлечь, и чтобы жить интересно было и обсуждать что было. Вот и прикидывается. Но это даже по-горшковским меркам, пожалуй, перебор. — А ты зассал что ли, Андрюх? Провоцирует. Знает ведь как. Только внутренности сползают куда-то на уровень колен, и внутри сразу — какая-то слишком леденящая пустота. — Не зассал, — а сам тон намеренно повышает, чтобы увереннее казаться, — высоко тут, метров десять, блин. Расшибёмся нахрен. — Да не, — задумчиво протягивает Миха, но слезать не торопится, — меньше. — Спускайся, говорю. — Да чё ты, блин, ё моё? Сколько ты тут торчать собираешься? Мы щас прыгнем, зато это потом такая история будет, понимаешь, да? Мишу его сопротивление как будто только сильнее разжигает. Он раскачивается в оконном проеме, вот-вот норовя отпустить деревянную раму. Андрей отвечает взглядом, до боли сжимает челюсти, затягиваясь чужой сигаретой. — Уговори меня, Мих. — Второй этаж, блин, не расшибёмся. Вон там гаражи какие-то, по ним спустимся. И вообще, — Горшок внезапно поворачивается к Князю. Долго и внимательно рассматривает его лицо, — ты, Андрюх, панк или нет? Князев едва не давится своим возмущением. Глядит в эти огромные карие глаза — насквозь лучистые. Воодушевлённые, вдохновлённые. Сверкают мальчишеским озорством. Мятежный огонёк. Открытая улыбка. Вызов. Ему и себе заодно. Конечно, блин, панк. — А, может, у меня предсмертное желание есть? Идея поизощрённее стащить Мишку с подоконника выныривает из глубин подсознания сама. — Какое? — Мишка загорается ещё ярче. — А ты спустись, и я расскажу. Горшенёв раздумывает с полминуты, кусая губы, сводит густые тёмные брови к переносице, и высокий лоб прорезает тоненькая морщинка. Ведётся. Ведётся, как всегда. Жгучий интерес охватывает сильнее, чем непреодолимое желание выпендриться. И он ловко спрыгивает на пол, отбирает у Андрюхи сигарету, затягивается до самого фильтра, а затем тушит бычок в какой-то старой ржавой банке и оставляет на полке. — Какое? — повторяет он настойчивее дрожащим от нетерпения голосом. Грудь вздымается, как у зверя перед прыжком. Мишка, конечно, с придурью. Но у Андрея у самого тараканы размером со слона. Они у него в черепной коробке сидят и вопят что-то про разумность и рациональность. Князев не слушает. Смеясь, выдает то, от чего его накрывает тихий ужас. Знает, что Горшок даже под страхом смерти этого никогда в жизни не сделает. Для него это против идеологии. И против всех человеческих понятий о чести и достоинстве. Андрей это знает. Прекрасно знает и только поэтому произносит: — Поцелуй меня. С Мишкой по-другому не получается. С ним только так. На слабо. На понт. Его же оружием. — Или слабо? Андрюха весело хлопает васильково-синими глазами, а в тёмно-карих напротив не отражается ни капли смеси из того бесконтрольного ужаса, удивления или насмешки. Только угольно-чёрные пульсирующие зрачки на радужке цвета густого шоколада. Горький, горячий, растопленный. Блестит янтарём в солнечных лучах. Забирается под кожу и отпечатывается в мозгу, на подкорке. Он смотрит на него так долго, что даже забывает, зачем они сюда забрались. Мишка в ответ пожимает плечами. Невозмутимый на удивление. Совсем не по-горшковски. Поцелуй-так-поцелуй. Ты только не отставай, Андрюх. Делает к нему шаг. Ерошит темные волосы на затылке так, что теперь они комично топорщатся во все стороны. Быстро облизывается и, наклонившись к Андрюхиному лицу, с ходу мажет своими губами по его и тут же отстраняется. Небрежно вытирает рот кулаком. Сердце пропускает удар. Князев вжимается поясницей в угол письменного стола. В животе закручивается тугой узел, и он вдруг понимает, что прямо сейчас нет ни сил, ни терпения, а есть только одна мысль — попробовать больше. Паническая, навязчивая. Совсем необъяснимая. Если бы потребовалось, он смог бы объяснить, например, свое грохочущее в висках сердце и вспыхнувшие румянцем щеки. Но на деле только таращит глаза и вопросительно выгибает бровь. Он не ожидал. Правда, не ожидал, что Мишка решится. Он даже придумал, как из этой ситуации выкрутиться и в какую нелепую шутку всё это можно вывести. Но сейчас мысли нет ни одной. И своё удивление Мише трактует совсем по-другому: — Не умеешь, что ли? — Умею, — обиженно отзывается тот, больно пихая Князя в плечо. — Докажи. Слова вырываются быстрее, чем он успевает их осмыслить. Они моментально впитываются в раскалённый жаркий воздух, несмотря на распахнутое настежь окно. Застывают. Протяжно звенят в ушах, словно кто-то зацепил гитарную струну. Андрей не собирался этого говорить. Но охваченный приятным пьянящим азартом, закипающим в жилах, уже не может остановиться. Если он сейчас отодвинется, всё полетит к чертям. Мишка во все глаза смотрит Князю в лицо, чуть щурясь от яркого солнца, впитывает те эмоции, которые оживали в нём в этот самый момент. А затем внезапно сжимает его плечи. Впивается пальцами так сильно, что его руки прожигают даже сквозь ткань рубашки. Держащие, горячие. Сантиметр между ними почти вспыхивает. Андрею удаётся скинуть это оцепенение только спустя несколько мгновений. Это же, блин, Горшок. Просто Горшок. Вот он перед ним — весь такой лохматый, нескладный, угловатый. Вместе с осознанием, от которого по спине пробегает неровный строй мурашек. И прежде, чем до разума доходит, что он делает, Князь приподнимает голову, тут же ощущая жадный и требовательный поцелуй, с которым Миша впечатывается в его губы. Грубо и неумело. С силой. Больно задевая клыками нежную кожу. Торопится так, будто за ним гонится кто-то. Чувствуя, как Князь не выдерживает напора. — Не спеши, — шепчет ему прямо в напряжённые губы. Немного отстраняется, заглядывая в потемневшие глаза, где разворачивается целая бездна. Тёмная, как концентрат всех летних ночей. И глубже, чем Марианская впадина. И тут же целует в ответ. Сам. Перехватывает инициативу и касается губами, реагируя на эту дикость, легко лаская его рот, отчего горячая волна, лизнув загривок, проносится по всему телу. Как надо. Безбашенно, ярко, бесстыдно. Поцелуй из сплошной неумелой грубости становится чем-то всеобъемлющим. Чем-то таким, что перекрывает кислород. Не позволяет Мише отпустить его плечи. Следующим движением Андрей поднимает руку, цепляя пальцами воротник свитера и мочку уха, и зарывается в завитки тёмных волос на затылке. Прижимая сильнее. Ближе. Шумно выдыхает носом. Прихватывает зубами припухшие губы, вбирая, целуя. Обводит языком, едва сдерживаясь, чтобы не зарычать. Но хочется ещё глубже. Дыхания не хватает. Совсем. Сердце в груди стучит так быстро-быстро, будто норовит вот-вот разорваться. Удары почти болезненные. Разносятся в тишине головы и комнаты. Гремят в унисон с Мишкиным. Мишу мелко трясет. Он вдруг подаётся вперед, отпускает одно плечо и тянется к шее Князева, ощущая, как под раскрытой ладонью вздрагивает кадык. Вверх и вниз. Тёплая мягкая кожа. Надавливает на ямочку на подбородке большим пальцем, не отрываясь от его рта, чувствуя, как послушно открываются губы. Проникает языком внутрь. Осторожно. Пробуя. Жарко и влажно. Горькие на вкус от сигаретного дыма и сладкие, как мятные леденцы. Андрей углубляет поцелуй, и Мишка отвечает несмело, с непередаваемой нежностью, о которой так мало знал и на которую только был способен. Застывает. Всего лишь на пару секунд. Когда Князь оглаживает языком давно зажившие десна на месте передних зубов, из груди вырывается тихий выдох. Полустон, от которого начисто срывает крышу. В живот ударяет горячая судорога. Они останавливаются практически синхронно. Как назло, коридор начинает наполняться студенческим гулом, и где-то совсем близко за стеной раздаётся знакомый голос профессора, но тут же исчезает в отдалении. Жар бьёт в щеки. Пальцы замирают, не шевелясь. Запутавшись в чёрных волосах, обдавая теплом. И на напряжённой шее, где бешено бьётся трепещущий пульс. Горшок отстраняется первый, выпуская из рук скомканную ткань рубашки. И смотрит перед собой. Широко распахнутые, синие-синие — прямо на него. И тонет. Понимает, что тонет, камнем на дно идет в этом безбрежном океане голубых глаз, до самых хрустальных краев переполненных распаленным желанием. Исступлённо облизывает зацелованные, влажные губы. Лёгкий толчок в грудь моментально приводит в чувства обоих. Заставляет моргнуть пару раз, убеждаясь в реальности происходящего. Возвращает в залитую светом подсобку. К Андрею в мятой рубашке и запачканных о пыльную столешницу брюках. К улыбающемуся беззубой улыбкой Мишке. Такого, наверное, не бывает. Неужели не приснилось? Приближающиеся шаги за дверью звучат словно спусковой крючок слаженного механизма. В крови бурлит огромная волна адреналина. Разливается внутривенно. Миша тут же срывается. Цепляет запястье Князева, тянет за собой, ловко запрыгивая на подоконник. Крепко держит его руку. Медленный шаг к проёму окна. Подошва ботинка упирается в горизонтальный импост деревянной рамы. Страха нет ни капли. Князь хватается свободной ладонью за откос оконного проёма. Ощущает, как немного подкашиваются колени. Мишка сбоку плечом жмётся. Пора. Впереди Морская Пехотная и утопающая за горизонтом эстакада проспекта над зелёным кусочком сквера. Над головой — небо. Яркое и высокое, без единого облачка. Огромный мир. Неизвестный. Андрей в свои семнадцать впервые влипает в такую историю. Дрожащие пальцы отпускают каменный выступ стены. Мишка в свои шестнадцать впервые целуется.