Портрет

— Так каким, говорите, он был? — Он… — Кавех крутит кольца на пальцах, метает взгляд. Ему некомфортно, — сложно описать, наверное, полной моей противоположностью. Я имею ввиду, о чем бы мы не говорили, наши мысли никогда не сходились. — Это мешало вам? — Да не особо. Возможно даже наоборот, — Кавех рассматривает персиковые стены и гипнотизирует взглядом черную вазу на столе, — хотя я временами не понимал, почему мы вообще общаемся. — У него были знакомые помимо вас? — Знакомые? Ни одного. Хотя с его-то умом, думаю, он бы нашел себе собеседников. Хотя не с характером… — одно из колец со звоном падает на кафельный пол, заставляя вздрогнуть. Кавех неловко кашляет и наклоняется, тихо извиняясь, — так что он общался только со мной и с… Я ненавидел и любил природу одновременно. Думаю, это почти невозможно объяснить, но как бы мне не нравилось смотреть на закаты или бесконечные поля, что расстилались на многие километры за небольшим городом, они всегда казались какими-то тусклыми или неживыми. Я добавлял все больше красок на холст, стараясь сделать пейзаж ярче, но даже так ничего не менялось и в итоге картина тоже почему-то была серой и безжизненной. По-моему, это началось, когда я вернулся в тот небольшой город, где жил во время учебы. До сих пор не могу вспомнить, что меня заставило снова оказаться там, в квартире матери, которой уже на тот момент не было со мной. Я показывал свои картины Сайно. Спрашивал: — Что мне добавить, чтобы сделать их ярче? Почему зеленый такой тусклый, если в баночке с краской он другой? Сайно всегда в такие моменты смотрел на меня недоуменно. Ну, он всегда был таким — ничего не смыслящим в искусстве. Я его не винил, не понимал только почему за те три года, что меня не было в городе, и мы не общались, тот совсем не поменялся. Дело было даже не во внешности — сама его личность. Он сам, будто скопирован с его версии трехлетней давности. — По-моему с картинами все нормально, — говорил он, — ты просто преувеличиваешь. Сайно и правда не видел, насколько неживыми у меня получились пейзажи. Это бесило и вскоре я полностью перестал заниматься этим, погрузившись в диджитал и потерял счет нескончаемым бессонным ночам, что я тратил на попытки угодить очередному клиенту. Однажды я подумал, что перестать заниматься этим и обанкротиться не такая уж и плохая идея, но потом приходилось брать себя в руки. Потом зачем-то в этот город вернулся Тигнари. Он уехал учиться в другую страну после окончания школы, и я не понимал ради чего стоило снова переезжать сюда. Тигнари тогда ответил что-то совсем непонятное, а потом это как-то перестало иметь значение. Ну, приехал и приехал. Значит так надо. Тогда мы и начали снова общаться нашей компанией, как в старые школьные времена. Почти всегда — у меня дома, реже — где-то на улицах или в кафе. Такие моменты заставляли меня чувствовать себя лучше, но и нагоняли тоску. Как бы не хотелось вернуться в то время — все было совсем иначе, и новые сообщения от клиентов по поводу изменений в работах только сильнее доказывали это. Все вокруг невозможно давило на меня. — То есть тогда вы с ним и познакомились? — Думаю, да… — Кавех задумчиво чешет затылок, — да, наверное, именно тогда. Я встретил его вечером, когда ходил за продуктами. Было ветрено и сыро после дневного дождя. Я шел быстро, не желая еще дольше оставаться на еще не прогревшейся весенней улице и тогда зацепился взглядом за темный силуэт на скамье возле моего подъезда. Он сидел в наушниках и невозмутимо читал книгу, игнорируя холодный ветер, что колыхал его темное пальто и явно забирался под тонкую водолазку. Не помню, почему остановился тогда, но стоял в застывшем положении секунд тридцать, пока чужие — аквамариновые, с чем-то пылающим посередине — глаза не посмотрели на меня. Почти незаинтересованно, будто даже насмехаясь над моим идиотизмом. Под этим взглядом стало сразу так некомфортно, захотелось отвернуться и дойти уже наконец до подъезда, но я этого не сделал. — Ты художник? Спросил меня парень. Его голос — глубокий, какой-то невероятный, такой, что захотелось его нарисовать — будто прозвучал не на улице, а в самих моих ушах. Будто говорил он не с этой старой скамейки, а прямо из моего сердца. Это и подкупило. — А по мне видно? — усмехнулся я, возвращая себе возможность говорить, — если хочешь свой портрет, то я благотворительностью не занимаюсь. — Нет, — покачал головой он и одним движением захлопнул книгу, — просто слышал о тебе. — Я вроде не очень знаменит. Холодный ветер пробирался под тонкую ветровку, колыхал немытые пряди волос и морозил кончики пальцев. Аль-Хайтам пожал плечами и поднялся со скамьи: — Кажется, у тебя кризис с пейзажами, — сказал он, — знаю одно хорошее и тихое место. Я не помню, почему согласился. Я не помню, где оставил пакет с продуктами, но в тот вечер я остался без ужина. Зато помню, как старался поспеть за быстрым, уверенным шагом и прямой темной спиной, маячившей передо мной. В моменте мне показалось, что аль-Хайтам — маньяк, который сейчас заведет меня в самую глухую часть города и всадит нож под ребра. Но даже думая об этом я не сбавлял шага, а лишь наоборот его ускорил. Может, окажись это и правда так, все было бы намного легче. — Мы знакомы? Спросил я вдруг, когда мы подошли к заброшенной пятиэтажке почти на краю города. Спросил, потому что Аль-Хайтам выглядел знакомо. Потому что вдруг заговорил со мной. Потому что знал, кто я. Потому что предложил отвести меня куда-то. — Нет, — ответил он, — с чего бы? — Это странно, — я непроизвольно махнул рукой, — ну, все это. Хайтам остановился у пустого дверного проема в подъезд и повернулся на меня: — Тогда почему продолжаешь идти за мной? Тигнари всегда говорил, что я сутулюсь, когда рисую и насильно выпрямлял мне спину, сетуя на то, что потом устану ходить по врачам. Сутулиться я не прекратил и тогда, поднимаясь по старой лестнице, но вдруг подумал, что моя спина на фоне аль-Хайтама, наверное, выглядит ужасно. Двери на крышу тоже не было, лишь зияющий вечерним светом проем и ветер, громко задувающий внутрь. Я ступил на последнюю ступеньку, хрустя осколками стекол и выглянул на улицу. — И ради этого мы шли сюда пятнадцать минут? — я чуть скривился, оглядываясь по сторонам, — сплошные разваливающиеся заброшки. У тебя никакого вкуса. Но аль-Хайтама это совсем не возмутило. Он взглянул на меня так прямо и открыто, что в какой-то момент я смог прочитать все его мысли в аквамарине в глазах. Поэтому я уже понимал, о чем он будет говорить, когда тот набрал в легкие воздух и открыл рот: — Когда ты рисуешь природу — она получается тусклой, разве нет? Так почему бы сразу не рисовать серые здания? — Звучит… — я натужно улыбнулся, теребя кольцо на среднем пальце, — очень странно… — Но ведь ты согласен. И я и вправду был согласен. — Он понимал вас лучше, чем кто-то другой? — Я не знаю? — неуверенно ответил Кавех, отводя взгляд, — он просто всегда имел свою точку зрения, но при этом понимал мою, даже если я ее еще не успел высказать. — Это напрягало вас? — Нет. Однозначно нет. Я приходил на ту крышу слишком часто. Идея, брошенная аль-Хайтамом оказалась на удивление рабочей, и я больше не разочаровывался серости и мертвенности картины, ведь ряди темных заброшек именно так и должны были выглядеть. Я мог водить кистью по холсту часами подряд, не чувствуя усталости или ненависти к тому, что делаю. Я рисовал и спорил, рисовал и спорил. Спорил с аль-Хайтамом. Возможно ему нечем было заняться или просто жизнь так же бросила его на произвол судьбы, как и меня, но он проводил на той крыше со мной часы, рассуждая на всевозможные темы. Я никогда не соглашался с его вкусами в фильмах или книгах, которые в общем-то не особо любил читать в отличии от него. Я никогда не соглашался с его мировоззрением и мыслями насчет людей. Но я всегда считал его образ тем, что для меня было бы недостижимым. Он — за рамками моего мира и понимания. Он — где-то в пределах досягаемости моих мыслей. Я показал свою картину Сайно. Тот взглянул оценивающе, подметив, что для меня это необычная работа и показал палец вверх, говоря, что рад моим успехам. Все свои неудавшиеся ранее пейзажи я сжег спустя неделю в том самом заброшенном доме. Хайтам стоял тогда рядом и смотрел на меня до невозможного пронзительно: — Ты должен был оставить их на память. — Не должен был, — резко отрезал я, — они только занимают место и портят настроение. Хайтам мне ничего не ответил и отвел взгляд к горящим полотнам. На этих полотнах горели горы и поля, горели леса и луга алых цветов. На этих полотнах горело мое прошлое. На этих полотнах горело мое сердце. На этих полотнах горел я. — Как плохо вы себя чувствовали? — Я не знаю. Просто не знаю. Тот город так сильно давил на меня. Я имею в виду, в тот год умерла моя мать, почти сразу после отца, и я просто… — Кавех сжимает кольцо на указательном пальце почти до боли, — думаю, мне не стоило возвращаться туда. Но уже в тот момент я не мог уехать. — Почему же? Не хотели снова расставаться со своими старыми друзьями? — Не хотел расставаться с Хайтамом. Аль-Хайтам был на два года младше меня и в тот год заканчивал школу. — Куда ты собираешься поступать? — спросил я однажды утром. Это утро было солнечным и теплым. В квартире, за приоткрытой дверцей балкона спали Сайно и Тигнари. Кажется, это я вчера предложил им всем остаться переночевать у себя. Хотя, я на самом деле даже не помню, когда успел познакомить аль-Хайтама с ними и как они вообще нашли общий язык, но я помню, что прошлым вечером они успешно общались и без меня. Возможно, этому поспособствовала карточная игра, но все мои опасения оказались пустыми, когда я слушал с кухни болтовню Сайно и Хайтама на каких-то отвлеченных темы. — Да никуда… — задумчиво проговорил Хайтам. Его черная футболка чуть приподнималась от порывов теплого утреннего ветра, оголяя стройное тело, — не хочу оставлять бабушку одну. У нее свое хозяйство на котором она зарабатывает, так что боюсь без меня она не справится. Я никогда не спрашивал его о том, где он живет и с кем. Но когда он сказал это, первое, о чем я подумал: — Ты живешь где-то за городом? — Поселок, буквально в десяти минутах езды к западу о города. И это почему-то делало аль-Хайтама еще более недосягаемым. Кем-то… кем-то… — Я правда не понимаю, что еще могу сказать, — сдается Кавех, обмякая в кресле, — что вы хотите от меня услышать? Тишина длится всего пару секунд, прежде чем мягкий женский голос произносит: — Если бы я попросила описать его одним словом, какое бы вы назвали? Но не в плане его личности, а в плане вашего виденье этого человека. Кем он был именно для вас? Кавех задумчиво мычит, поднимая взгляд к потолку. Кусает губы, а затем произносит: — Муза. Аль-Хайтама хотелось нарисовать. Вывести на холсте — именно на холсте, а не на безжизненном планшете старым стилусом — очертить кистью его прямые скулы и нос, его лезущие в глаза волосы и длинную шею. Мне хотелось снять с него футболку, чтобы увидеть, запомнить, а потом прорисовать каждый изгиб, каждый мускул, каждую родинку. Именно он вернул во мне желание рисовать для себя, для своего удовольствия, по своему желанию. И моим желанием было нарисовать его. Я уже говорил — аль-Хайтам всегда видел меня насквозь. Не знаю, может дело было в том, что у меня все написано на лице или в том, что я не умею держать язык за зубами и следить за эмоциями, но он всегда все угадывал. И это угадал. Пришел ко мне одним утром с холстом подмышкой и попросил свой портрет. — Сколько возьмешь с меня? — спросил он почти тут же, как я впустил его в квартиру. Я глянул на него непонимающе, и он добавил, — ты же не занимаешься благотворительностью, помнишь? Но о какой плате вообще могла идти речь, если этот портрет нужен был мне, а не ему? — Думаю, я могу сделать одно исключение. Я улыбнулся и неожиданно, возможно впервые за все время нашего знакомства, уголки губ Хайтама тоже чуть приподнялись. Почти незаметно и лишь на долю секунды, но я видел. Сначала я рисовал его портрет три месяца. Медленно, аккуратно, только когда меня охватывало невиданное вдохновение и когда за окном была подходящая погода. Только когда Хайтам мог сидеть напротив, индифферентно смотреть в пустоту, покорно не двигаясь, чтобы я мог сделать все в лучшем качестве. И я делал. А потом попросил его улыбнуться. Снова, как в тот раз, когда он только зашел в мою квартиру с холстом в руках. Невесомо, почти незаметно. — Я не хочу. Просто сказал Хайтам, будто немного смущенный этой просьбой. — Ну пожалуйста, разве тебе сложно? Она будет смотреться идеально, но я не смогу повторить ее только по памяти, понимаешь? Вроде он еще минут десять поломался, стараясь улизнуть или придумать оправдание своему нежеланию, но в итоге согласился. И на следующий день и далее, далее, далее. День за днем, неделя за неделей, до самой осени. Эта картина чуть ли не стала главной работой моей жизни. Чем-то особенным, почти невозможным. Чем-то, о чем я не мог перестать думать. Эта картина и этот аль-Хайтам на ней, которого я должен довести до идеала. Моя собственная Мона Лиза. Серьезно, можете убирать эту мадам из Лувра, я нашел кое-что получше и дело даже не в моем мастерстве. Скорее наоборот — моя рука не могла передать того, что я видел в аль-Хайтаме, но я так отчаянно старался это сделать, что почти не спал и не ел. А он выглядел все так же идеально. Все так непоколебимо, будто ничего не могло вывести этого парня из равновесия. — Что вы чувствовали к нему? — Не думаю, что есть такое слово. — Неужели? — В то время я думал, что моя жизнь окончена, — Кавех вяло жмет плечами, — я имею в виду, он был тем, кто почти ничего не делая заставил меня снова полюбить занятие всей моей жизни, и тем, кто подарил мне дни незабываемой работы. — Но что вам хотелось делать? Только рисовать? — Вы лезете ко мне в штаны? — Кавех криво улыбается, но этот вопрос не заставляет его смущаться или теряться. — Мы может не затрагивать эту тему, если вам некомфортно. — Нет, что вы. Я просто… Вы считаете это странным? — Что именно? Аль-Хайтама хотелось трогать. Я рисовал его часами, рассматривал каждую его частичку, каждый мускул на лице, каждую волосинку, каждое пятнышко на бледной коже, но чем больше я это делал, тем больше я хотел к этому всему притронутся. Провести ладонью по щеке и спуститься ниже. Я знал, что кожа Хайтама была холодной. Везде, не только на руках, но в тот вечер я кажется обжегся, когда смог наконец провести кончиками пальцем по чужой шее. Хайтам чуть вздрогнул, но не отстранился и не убрал мою руку. Лишь поднял свой глубокий взгляд. Понял ли он тогда, о чем я думаю, как это бывало обычно? Но я почти не помню тот вечер. Не знаю, может Хайтам подействовал на меня, как наркотик или сказалось трехдневное отсутствие сна, но все, что осталось в памяти с того вечера — мутные картинки и яркие вспышки ощущений. Я помню чужие губы — горячие, ощущение, будто у меня на всю жизнь остался ожег — помню, как Хайтам двигался медленно, а все его движения — точные и без лишней суетливости. Помню его дыхание. Помню, как он не брал инициативу и предоставил все мне, как неожиданно ярко реагировал на прикосновения, хотя в обычные дни эмоции — не его конек. Обычно аль-Хайтам вообще казался закрытым от всего мира своими наушниками и какой-то невидимой стеной и уж не знаю правда ли, но в тот вечер я кажется смог достать его на поверхность. На поверхность, где он расплавился, где он сгорел, где его взгляд плыл и не мог сфокусироваться, а тело нескончаемо дрожало. Сюда, ближе ко мне, ко всему миру вокруг. То был единственный раз, когда я чувствовал, что аль-Хайтам — не недостижимая звезда, которой я мог лишь любоваться и желать запечатлеть на холсте. — Вы на самом деле все это чувствовали? — Странные вопросы, не находите? — Вы так думаете? Кавех ничего не думает. Кавеху как-то уже все равно. Кавех запутался. После этого я закончил портрет за считанные дни. Неведанный прилив вдохновения и понимания чего не доставало этой картины достиг меня резко и неожиданно следующим же утром. Я разбудил аль-Хайтама и прямо так, не умытого, помятого и сонного усадил перед собой, берясь за кисточки. Тот тогда смотрел на меня непонимающе, и я видел, как на его лице играло легкое раздражение, но он так и не выказал его, лишь пытался наскоро привести себя в хотя бы немного приличное состояние. Но именно таким он мне и нужен был — потрепанным, сонным и не идеальным. Ведь именно таким он и был ближе всего ко мне, ведь пока он такой — он все еще находится на поверхности, а не за своей трехметровой стеной. Идеал человека заключается именно в его не идеальности. И тогда я и притронулся последний раз кисточкой к этому портрету, с дрожащими пальцами осознавая, что я его наконец закончил. — И что же вы почувствовали после его завершения? — Ничего, — отвечает Кавех, смотря на свое кольцо на полу, которое упало уже в третий раз. В этот раз он его поднимать не собирается, — я жил рисованием его портрета почти полгода и почувствовал, что из меня вырвали кусок, когда закончил его. — Думаете, это стало последней каплей? — Я не понимаю вас. К зиме Сайно сказал, что собирается уезжать учиться в столицу. — Серьезно? — сначала я даже не поверил этому, вопросительно уставившись на него. Ложка супа застыла в воздухе, и я так и забыл про нее. — Ну, — Сайно почесал затылок, — я же давно хотел уехать. — Это я помню. Не помнил я только почему он до сих пор не уехал. — Вот сейчас наконец появилась возможность. — И когда? — Через пару недель. — О чем вы думали эти недели? — Много о чем. Я вдруг начал думать о том, почему все же вернулся Тигнари. Его не могли исключить, вот правда. Если кого-то из нас и могли выкинуть из вуза, то Тигнари был последним в этом списке, но в чем еще могла быть причина? Его семья здесь уже давно не жила, а мы — я и Сайно — вряд ли были настолько сильной причиной возвращаться. Я спросил Тигнари об этом в день отъезда Сайно. Это было шесть утра, на остановке не было людей, лишь мы вчетвером. Пришел даже Хайтам, но все клевал носом, не имея возможности взбодриться. — Так почему? Тигнари посмотрел на меня странно. Так странно, как никогда не смотрел. Будто я и без него должен был это знать. Но я же не был чертовым экстрасенсом, в конце концов, поэтому мы просто молчали, пока Тигнари не вздохнул так устало, как это умел только он: — Ты серьезно не понимаешь? Я ничего не ответил. Возможно я понимал. Возможно я понимал все с самого начала. Возможно… Автобус начал виднеться в далеке дороги, и я больше не хотел думать об этом. Сайно подошел ко мне и крепко обнял. — Удачи, — сказал я, — ты должен был уехать отсюда еще три года назад. — А ты не должен был возвращаться, — сказал мне Сайно, а затем добавил тихо, в самое ухо, — отпусти ты нас уже, Кавех. Я тебя умоляю. Возможно, за трехметровой стеной, где-то в далеке от всего мира был именно я. — Что? — я почти не слышал своего голоса. — Прости меня. Сказал Сайно, а я закричал. — И что же вы можете мне сказать, Кавех? — В моей квартире, там, в том городе все еще лежит его портрет. И я закричал. Ведь я всегда все знал. Ведь я всегда все понимал. — Вы ведь понимаете положение дел? Простите, но вам необходимо понять. — Я понимаю. — Сайно погиб почти четыре года назад, примерно после этого Тигнари уехал в другую страну, и вы больше не общались. Вы ведь понимаете, Кавех? На пальцах не остается ни одного кольца. Все они лежат на кафельном полу, разлетевшись в разные стороны светлого кабинета. Руки дрожат, плечи тоже. Мысли путаются. Кавех забывает, где находится. — Кавех? Он хочет обратно. Он не может вспомнить, почему вернулся в тот город, но кажется столица давила на него еще больше. У него не было никого. У него не было ничего. Он похоронил себя своим прошлым, своими печалями и своими несбыточными идеалами. Он протягивал руку миру, но мир отрубил ему ее. Отказался принимать, закопав его талант и желание воплощать самые смелые идеи в жизнь. Отнял последних любимых людей. Отнял его здравый рассудок. — Зачем вы говорите это? — Вы понимаете, что такого человека просто не существует? Аль-Хайтама никогда не существовало. И весь мой мир рухнул на той остановке. И я вдруг так много понял для себя. Моргнул, смахивая пелену с глаз и обернулся, желая вновь взглянуть на его лицо, вновь посмотреть на мою личную музу. На того, кто вернул мне желание рисовать, кто подарил мне работу всей моей жизни, кто даже своими безэмоциональными интонациями скрашивал каждый бесцветный день в этом мертвом городе без будущего. Я желал лишь еще один раз посмотреть в его глаза, но оказался здесь, запертым с четырех сторон белыми стенами. Кавех смотрит на бесцветный потолок, чувствуя под лопатками выпирающие пружины старого матраца. Под головой — тонкая подушка. В голове — пустота. Он не помнит, как оказался здесь. Он не помнит этого и еще половину своей жизни. И в этот момент он думает, что лучше бы четыре года назад, на последнем году старшей школы, в день выпускного, когда Сайно рассказывает куда собирается отправиться и чем заниматься, когда Тигнари рассказывает свои грандиозные планы, и когда они обещают не терять друг с другом связь и закончилась его жизнь. Кавех думает, что Сайно в отличии от него смог бы воплотить свои идеалы и пробиться в большом городе. Лучше бы тогда Кавех умер вместо него.