évidence

       Пространство вокруг искрится вечерним сумраком. Шелковая дымка клубится над рекой, распростертая по всему периметру мостовой, и придает пейзажу таинственный, почти что сказочный вид. Тело явственно ощущает на себе колючее дыхание зимней прохлады, а порывистый ветер так и норовит забраться под полы плаща.        Отвратительно.        В голове отчаянно мечутся обрывки скользких мыслей. И сколь бы ни была велика тяга Сигмы ухватиться хотя бы за одну — у него снова ничего не выходит.        Рядом с этим человеком всё словно валится из рук. От былого настроя не остается и следа, нутро болезненно сжимается, а в горле как по волшебству зарождается исполинских размеров ком. Душа рвется в приступе благоговейного трепета почти так же сильно, как его ногти впиваются в кожу от сжатых кулаков.        В такие моменты Сигма совершенно себя не понимал.        Не понимал и после того, как ясность мышления возвращалась к нему, словно ударной волной стремительно обволакивая сознание, и он вновь был способен к рациональным рассуждениям.        В этом всем буквально не было никакой причины.        Сигме плохо.        Сигму уже тошнит.        Сигме хочется плакать, кричать и метаться при одном взгляде в уставшие фиалковые глаза.        Хочется сломать Достоевскому кости, вгрызться клыками в запястья, разорвать плоть в лоскуты, измазаться в чужой крови и рычать, подобно дикому зверю, плевав на все условности.        Но руки словно закованы в невидимые цепи. Настолько тяжелые, что суставы вот-вот треснут.        У Сигмы крутит живот и сводит челюсти. Он вздрагивает, когда его ладонь вновь оказывается накрыта чужой — разительно холодной. Почти как у мертвеца.        Слишком многое в нем было от мертвеца.        Мягкий тембр манит, завораживает, обольщает.        Сигма не верит. Ни единому слову не верит. Но внимает сладким речам, будто в них сокрыта сама суть бытия. Упивается каждым звуком, сошедшим с медовых уст.        Впитывает облик эфирного кошмара. Своего личного кошмара.        Сигма запутался.        Одним лишь присутствием Фёдора в непосредственной близости зверь снова заперт в клетку. Голосом — вжат в железные прутья. Взглядом, таящим в себе смесь притворной нежности и неотвратимой угрозы — уложен на лопатки и лишен воли к борьбе. Касанием — забыт вовсе.        У этого кошмара есть имя. Есть лицо.        — Я не понимаю.        Голос Сигмы дрожит, а на горло по-прежнему давит тревога.        Сердце истошно рвется прочь из грудной клетки, когда холодные пальцы сжимают костяшки. Кулаки податливо разжимаются, а слова совершенно не вяжутся между собой, застывая на языке чем-то горьким и вязким.        Улыбка Фёдора похожа на оскал. Человеческого в ней нет ни капли.        Достоевский весь, целиком — будто и не человек вовсе.        Он продолжает улыбаться, ловким выверенным движением касаясь губами горящей щеки. Каждый его жест сочится явным превосходством, всё больше и больше обличая колоссальную разницу между ними.        Невидимый барьер, который Сигма просто не в силах осознать.        Веки предательски закрываются, обнимая глазные яблоки, даруя иллюзию защищенности и мимолетного покоя.        Сигма всё ещё ничего не понял.