Кладбище бабочек

      Кати              После пятнадцати меня начали немного обременять собственные дни рождения. После двадцати — разонравились вовсе. Какой смысл отмечать то, что ты стала старше еще на триста шестьдесят пять дней? Это как ставить зарубку на стенах тюремной камеры. Только там ты приближаешься к долгожданной свободе, а здесь — к смерти. Великолепно! Сегодня мне исполнилось тридцать. Сегодня я постарела еще на один год. Пьяна и молода? Допустим, пока что да. Хочу ли я продолжать оставаться такой? Определенно. Хочу ли я повышенного внимания к себе в этот бессмысленный день? Ни капли. Впрочем, все уже решили сделать из моего юбилея великое событие… Пустой треп, не меньше. Жалкие потуги. Не надо мне никаких праздников! Я вполне могла бы обойтись без розовых платьев, подарков, комплиментов и пожеланий, но нет. Все уже полетело в тартарары. Механизм запущен. Спасибо Теду.              Кстати насчет обременительных вещей. Меня бесят громкие звуки по утрам, неожиданности, разговоры с незнакомцами, слишком яркие цвета, сырость, запах корицы, «Spice Girls», пайетки, ароматизированные сигареты, дурацкие просьбы, бисквиты «Twinkies». Что не так с последними — ума не приложу. Сухой факт.              Мне нравится валяться в кровати до обеда, не спать ночами. Люблю запах книг, дядину игру на скрипке, ясную погоду, алкоголь, тяжелые ботинки и сладкое. К чему я вообще веду? Ах да! С утра нас с Кайлом своими воплями разбудил Самуэль — галочка. Нацепил мне на шею какую-то серебряную мандулу. Неожиданно и непрошено. Галочка. Хотя он же принес целых два торта. Галочка в положительную сторону. Дальше Тед и его «Метнись за свечами для торта!»… И вот я ковыляю под гребаным дождем в своих поношенных темно-бордовых «DR. MARTENS» и желтом дождевике Кайла, который способен ослепить своим фееричным оттенком. Откуда-то несет корицей и табаком с ароматом вишни, где-то врубили «Spice Girls». ГАЛОЧКА! ГАЛОЧКА! ГАЛОЧКА!              В магазине немноголюдно, сухо и ничем не пахнет, кроме хлорки. Уже лучше. Видимо, недавно мыли пол. На хлорку мне плевать, как и на чистоту плитки под ногами. Помотали туда-сюда несчастной шваброй — и хорошо. Ответственные работники следят тут за порядком. О чем я вообще думаю? Это невероятно пустой треп! Где сраные свечи?              Прохожу между рядами со всякой ерундой. Придирчиво осматриваю завалы на полках. Дурацкие разноцветные колпаки, блестящие фольгированные шары и хлопушки. Сколько же всякой хрени покупают люди… Глаза разбегаются, мозги стремительно вскипают. Да где, мать их, сраные восковые палки с фитилями?              Поблуждав еще несколько минут, все-таки нахожу нужный хлам среди всего прочего. Хватаю первые попавшиеся и двигаю свое бренное тело к кассе. Передо мной стоит женщина с буйной копной кудрявых волос на голове, крупными золотыми серьгами в ушах. Плечи скрывает шелковая шаль, ноги — длинная юбка. Чувствую амбре арахисовой пасты и благовоний. Когда она достает купюры из увесистого кошелька, слышу, как гремят браслеты на запястье. Непроизвольно морщу нос, хотя ничего не имею против арахиса. С благовониями сложнее. Я стратегически отхожу в сторону к товарам около кассы. Рассеянно разглядываю жвачки и презервативы, ожидая своей очереди.              Внимание приковывает рекламная брошюрка. Наверное, впаривают пакетные туры. Пейзаж соответствующий: высокие пальмы, нетронутый песок и волны цвета глаз Самуэля. Отчего-то хочется рассмотреть поближе. Почему-то меня завораживает картинка со сказочным пляжем.              Я, словно загипнотизированная, тянусь к брошюре. Глянцевая бумага оставляет следы на подушечках пальцев — напечатали недавно. Брошюра, будто свежие пирожки в пекарне, кажется еще теплой. Вперив взгляд в рекламу курорта, погружаюсь в себя, в вереницу каких-то бессвязных мыслей, словно на морское дно. Возможно, я медленно, но верно начинаю понимать дядю. Есть что-то до одури манящее в этом пейзаже.              На поверхность меня вытягивает хрипловатый голос. Выуживает из вод сознания, подобно умелому рыбаку.              — Соленый морской воздух подходит бабочкам не хуже океанического.              Я поднимаю недоуменный взгляд, смотрю на источник звука. Источник звука в свою очередь хитро глядит на меня. Та самая женщина с кудрями и серьгами явно обращается ко мне. Я обалдело хлопаю ресницами — не понимаю, ни какая реакция от меня требуется, ни какого черта вообще. Что за неожиданный треп? Это тайный агент, засланный дядей и его мечтой? Наркомания какая-то! А женщина с видом знатока продолжает вещать:              — Карибское море способно смыть любые невзгоды. Пусть рядом с тобой и будет спутник, не стоит долго блуждать в бредовых снах. Постарайся поскорее проснуться. Двое не смогут без одного и наоборот. Бабочкам нужна пыльца. Не та, что помогает забыться. На Карибах полно разных цветов. Там прекрасные орхидеи и…              — Это вы мне? — все-таки уточняю я. По спине бегут мурашки. Происходящее похоже на плохой трип.              — Да. Тебе, птенчик. Тебе.              Я просто стою и хлопаю глазами.              — Вижу, сегодня у бабочек праздник, — она указывает на коробочку со свечами в моих руках, и я торопливо кладу ее на кассу вместе с деньгами.              — Есть такое, — честно отвечаю я.              — Запомни, птенчик, со свечами потухнет радость, но это не навсегда. Ты сильная, справишься. Желаю удачи! — Вежливо кивнув на прощание, она уходит — растворяется наваждением.              Что не так с этим городом? Откуда здесь столько чудиков? Я нервно моргаю, пытаюсь выбросить из черепушки пустой треп. Поспешно благодарю продавца и забираю свою покупку. Встряхнувшись, как вымокшая лиса, топаю на выход. Да я себя и ощущаю так, будто на меня вылили ведро компота! Липкой воды из сгустков непонятных слов. Ненужный разговор с незнакомкой? Галочка. Может, мы все же раньше встречались? Буквально на долю секунды загадочная женщина кажется мне знакомой. Рассудок вырисовывает бледные очертания, но в итоге хреновая память на лица одерживает победу. Ни к чему оно мне. Не помню — и не помню! Нет причин зацикливаться на бреднях всяких чудиков. Я выкидываю все лишнее из головы в мусорное ведро одновременно с рекламной брошюрой и снова ступаю под дождь.              Большой желтый капюшон прячет от назойливых капель. Яркость, контрастирующая с серостью — несмываемая броская клякса на унынии трехмерности. Татуировка на видном месте. Глазунья, что упала на платье невесты в разгар свадьбы. Отстирывать точно задолбаешься! И не надо спрашивать, откуда на свадьбе взялась глазунья! Пустой треп есть пустой треп. Выкусите хмурые тучи! Я — огромная родинка на лице суровой реальности. От меня хрен избавишься! Ну и абсурд у меня в извилинах… Какая я все-таки дура! Теперь я понимаю, почему Кайлу так нравится этот нелепый дождевик. Какая я сегодня понятливая, мать его! Сейчас я сама себе солнце. Солнце, застывшее перед мрачной вывеской бара. Меня в очередной раз приветствуют красные буквы на черном — снимают несуществующую шляпу. Следом заговорщицки подмигивает бражник. Губы расплываются глупой дугой, в сердце пульсирует тепло — я дома. С неподдельной нежностью касаюсь кулона под желтой тканью и вхожу внутрь. Самуэль подобрал красноречивый подарок, не поспоришь. Добро пожаловать в родную «Мертвую голову», Кати!       

***

      Наступил момент ИКС. Момент, когда я еще и выгляжу как полная дура. Самуэль застегивает молнию на розовом недоразумении. Я вижу себя в зеркале — и мне становится тошно. Что за пародия на невинную девочку? Вроде в косплее фей учувствовать не собиралась… Или принцесс. Вот же геморрой придумал для меня дядя, совсем чокнулся на старость лет! Раздраженно тереблю подол юбки, поправляю долбаные рукава-фонарики — не помогает. Из отражения на меня глядит все та же полная дура.              — Срань какая-то! — взрываюсь я.              — Успокойся. Все прекрасно.              — Да. Тебе очень идет, — поддакивает Кайл.              — Вы, блин, чокнулись вместе с Тедом!              — Не-а, — поцелуй в висок от Самуэля ничуть не исправляет ситуацию. Не остужает полыхающие возмущение.              — Хватит мне зубы заговаривать! Сам вот его и надевай!              Псих невозмутимо ржет в ответ на мои истеричные порывы — я лишь сильнее распаляюсь. Кукуха от возмущения свистит, как носик кипящего чайника. Мне становится даже немного обидно. Или много. Не могу определить точно. Впрочем, могу. Я превратилась в оголенный провод. Искрюсь, искрюсь, искрюсь! Волнение и смущение бабахают в неравномерном пульсе. Непривычный облик назойливо мельтешит перед глазами, не давая расслабиться. Напоминает о нелепости ситуации. Я как большой коктейль Молотова — готова взорваться к чертям, чтобы меня оставили в покое. Хочу нацепить аспидный плащ инквизитора поверх румяно-розового платья и сжечь нарастающую тревогу на карающем костре. Кати, ты уже взрослая, а переживаешь, словно сопливая школьница… Дура! Дура! Дура!              — Этот вон вообще сидит как всегда отглаженный в своей рубашечке. Ты, как обычно, распиздяй в леопардах. И я — дура в розовом платье!              Самообладание покинуло комнату. Спичка поднесена к моим искрящимся пламенем нервам. Где долбаное ведро компота? Пора тушить пожар.              — Цыц! Прекратить истерику! Ты очень красивая. Но истеришь, правда, будто глупая малолетка, — от проницательного психа ничего не скрыть. Бесит! С размаху луплю его по плечу. Ну и какая из меня леди, дядя? Истеричка чистой воды.              — Больно так-то, — Самуэль, поморщившись, потирает место удара. — Все! Хватит возмущаться! Пошли, — отрезает он и хватает меня за запястье.              Самуэль тащит меня, словно безвольную куклу. Видимо, начинаю сливаться со своим нарядом. Потихоньку вживаюсь в отведенную мне роль. Самуэль садится на кровать. Короткий скрип пружин — и я опускаюсь на пол между его ног. Покорная, как никогда. Приплыли, мать его! Он старательно чешет мне волосы, а я обреченно смотрю перед собой. Смирение робко стучится в маленький люк внутри, в брешь в моей строптивости. Обреченно выдыхаю. Да и чего я вообще разошлась? Подумаешь, платье. Если дядю это порадует, похожу часок другой розовым недоразумением. Что я потеряю? Правильно. Самоуважение, оставшиеся нервные клетки, рассудок… Опять тяжело вздыхаю. Дура дурой…              — Я иногда смотрю на вас, — слышу серьезный голосок Ангелочка, — и вижу что-то родственное. Вы как брат с сестрой, только трахаетесь.              — Приехали… Ангелочек окончательно сбрендил!              Нет. Все-таки послушание не мой конек. Острый язык побеждает в схватке со смиренным молчанием.              — С вами сбрендишь, — усмехается Кайл.              Да, он прав, с нами стопроцентно сбрендишь! Я вот уже, похоже, давно так и поступила.              Дружный хохот действует как седативное. Я наконец успокаиваюсь. Самуэль откладывает расческу в сторону. Кайл протягивает ладонь и награждает меня ободряющей улыбкой. Спасибо, Ангелочек. От твоих безмолвных напутствий становится легче. Самуэль еще раз поправляет мои волосы, рукава и юбку. Принцессу собрали на бал. Пиздец! Ну и придумал ты, дядя… Я в сопровождении двух… Принцев?.. спускаюсь вниз. Туда, где мне предстоит еще больше смущения. Крепись, дурочка-Кати! Ты же как никак звезда сегодняшнего вечера… Бал организовали в твою честь. Срань! Ненавижу свои Дни рождения.                     

***

      Я снова стою перед зеркалом в своей комнате, но уже совершенно одна. Тушь растеклась и размазалась чернильными разводами — рисунки слез на веках, скулах, щеках. Печать горькой правды на белом воротничке. Тед выкашлял из себя признание. Он умирает. Он знал об этом уже два месяца, но молчал. В глотке саднит обида, едкая соль беспрерывно струится из глаз. Дядя, почему? Какая же жизнь сука! Я оседаю на пол, обнимаю колени и утыкаюсь лицом в розовую ткань — тушь перемазывает невинность. Невинность больше никогда не коснется моего сердца. Оно растоптано подошвой порочной реальности.              Я знаю, что такое рак. Рак — прелюдия смерти. Мне не по зубам такой противник. Жнецы с небес, как всегда, внезапны. Их никто не звал, не ждал и… Черт! Свечи на торте потухли вместе с радостью. Под коркой всплывают угловатые буквы. Они гравируются на обратной стороне черепа жестоким напоминаем. Я опрометчиво понадеялась на счастье… Судьба не кладет в ладони милостыню обреченным. Она ни капли не милостива.              Смерть забрала у меня всех. Старуха с косой заберет и последнего. Я захлебываюсь всхлипами. Я погружаюсь в воспоминания. В голове вырисовывается незнакомка из магазина, и я вспоминаю, кто она. Забудь! Ее слова все еще прожигают лобные кости. Забудь! Предсказания, непонятые нами, улетучились с фейерверками… У меня внутри каша, месиво из кадров прошлого и настоящего. Выбрось из головы!              Вспоминаю надрывный кашель. Вспоминаю, как изменилось лицо Теда. Забудь! В этот момент невзрачные бабочки точно пули двенадцатого калибра продырявили мне живот. Меня изрешетили разноцветные крылья. Голубянки сдохли — в живых остались только с десяток махаонов. Черных махаонов. Они маскируются под кровожадных жнецов, готовых соскочить с хмурых туч по дядину душу. Вопрос времени, но они уже на низком старте. Стрелки часов бегут до ужаса быстро, а я застыла на месте с продырявленными кишками. Какая же ты дура, Кати. Кто позволял тебе расслабляться?              Я так и сижу перед зеркалом, обняв колени. Скрючившись от боли. Я продолжаю глотать соленые слезы. Жалость к себе? Возможно. Меня тошнит от собственного отражения. Смириться с судьбой? Отвратительно. Я давлюсь никотином и бессилием. Меня отравляют воспоминания. Я не хочу ни о чем помнить! Хочу забыть! Уснуть и не проснуться… Или проснуться и осознать, что это все всего лишь ночной кошмар. Глупый кошмар маленькой девочки в розовом платье… Но девочка выросла. Того беззаботного ребенка больше не существует — реальность впивается когтями в дыры на животе. Я скулю в розовую ткань.              Нервному щелчку зажигалки вторит такой же за дверью. Я слышу — меня не бросили в одиночестве. Благодарно вздыхаю и плачу. Кто-то все же пришел. Кому-то я все еще нужна… Зачем? Просила же. Не стоит благородства, жалости или утешения. Принцы должны оставить несостоявшуюся Принцессу наедине с её горечью. Принцессу похитил дракон. Дураки… Наверное, от меня заразились. Глупость заразна.              Взгляд в зеркало — и очередная порция тошноты. Чертово платье! Перепачканный воротничок возвращает в момент, когда истина казнила голубянок. Я поднимаюсь на ноги, высвобождаюсь от рукавов-фонариков, от юбки. От поддельной невинности. Почти голая, почти убитая… Я все еще жива. Назло? Без понятия. Патологоанатом не понадобится — жнецы придут не за мной. Хочу разбить зеркало, чтобы не видеть своего лица и силуэта. Хочу исчезнуть, рассеяться, как сигаретный дым. Увы, сказок не существует. Увы, дракон — это я сама. Моя боль жрет внутренности, обгладывает кости. Моя боль благословляет меня на никчемное существование.              Подхожу вплотную к холодному стеклу, заглядываю в опухшие глаза. На что ты надеялась, Кати? На счастье? Идиотка! Полная идиотка! Под бормотание за дверью я веду исповедь с самой собой. Вот мое истинное отражение — полуголое, подстреленное, траурное. Не всем дано летать… Голубянки сдохли, махаоны притихли — я выжила, чтобы вытащить из кишок алмазные пули. Чтобы продолжить играть в прятки со смертью. Я так и осталась фантомом на заднем сиденье в раскореженной машине. Дядя, спасибо за детство и за то, что надежно спрятал. Скоро я буду сама по себе.              Шебуршение под дверью. Нет же! Я не одна… Эти двое ждут разрешения войти. Не бросают меня в одиночестве. Неужели я им настолько нужна? Это твой последний подарок, дядя? Ты искал музыкантов, а нашел тех, кто разделит мою скорбь. Я собираю волю в кулак. Дядя, ты запомнишь меня счастливой, я не покажу тебе новых шрамов. Я буду рядом с тобой до тех пор, пока тебя у меня не отнимут, а потом ты навечно поселишься в сердце. Ты будешь ухаживать за моими бабочками.              Опять беглый взгляд в зеркало. Пристальный. Напоследок. Возьми уже себя в руки, тряпка! И я принимаюсь штопать свежие раны. На обнаженной коже не видно поврежденной плоти. Меня раскурочило внутри. Махаоны несмело взмахивают черными крыльями, я морщусь. Они задевают пулевые отверстия. Они жаждут помочь мне попасть иголкой в цель. Они соткали крепкие нитки из трупов голубянок.              Скрываю наготу длинной выстиранной футболкой. Заменяю гримасу огня разочарования льдом смирения. Глубоко выдохнув, медленно шагаю к запертой двери. Резкий поворот ручки — Кайл и Самуэль вваливаются в комнату.              — Заходите.              Вижу льва на полу, сглатываю невовремя подоспевший комок слез. Я аккуратно поднимаю подарок Дяди и молча иду на кровать. Я хочу заснуть, мне нужен отдых. Сон помогает восстановиться. Поворачивает выключатель страдания. Кошмар наяву должен смениться беспристрастным мраком. Может, когда я проснусь, все окажется дурацкой шуткой? Глупая, глупая Кати… Прекращай пустой треп, просто закрой заплаканные глаза и погрузись в темноту. Последний всхлип — и меня накрывает чернильная мгла. Ресницы слиплись от слез и воска печали.              Самуэль и Кайл также молча ложатся возле. Одна тишина на всех, тепло двух пар конечностей на теле, и убаюкивающее дыхание у левого и правого уха — мантра утешения. Самуэлю с Кайлом не нужно рассказывать, где именно у меня кровоточат раны — они и так знают. Я зажата между двух доз спасительного лекарства. Кайл и Самуэль вводят в мою душу наркоз через прикосновения.              Махаоны штопают дыры под целительными ладонями. Я проваливаюсь в небытие. Рассвет окончательно воскресит убитую горем. Солнце выйдет из-за туч и даст еще немного времени, чтобы я могла побыть маленькой девочкой рядом с лучшим в мире дядей. Завтра я вновь буду готова вгрызаться клыками цинизма в брюхо суровой реальности. Я так просто не сдамся.