Кладбище бабочек

      Кайл              — Черт!              Я швыряю карандаш в сторону, резко снимаю очки и зарываюсь в ладони. Сосредоточится не получается совсем — ни на капельку, ни на атом. В голове вязкая субстанция из мрачных мыслей. Мозг беспощадно терроризирует тревога — я заложник тонны дерьма в неугомонной башке. И хреновых обстоятельств.              Да, обстоятельства… Теду стремительно становится хуже. Срань! Пускай он и запретил нам грустить, но тоска лезет через поры на коже. Зависает на тонкой нити терпеливого молчания, как на качелях, и раскачивается, раскачивается, раскачивается… Ей весело, а я схожу с ума. Мы все неизбежно слетаем с катушек.              Кати приклеилась к дяде, и это понятно. Самуэль поёт только грустные песни. Я, как обычно, жру себя изнутри. Трахаю себе мозг, захваченный тревогой. Могла бы и не оккупировать мою черепную коробку — сам прекрасно справляюсь. На высший бал. В общем, душевное равновесие треснуло и покрылось узорами минора. И я не знаю, как справляться с удушливой печалью. Успокоительные не помогают, алкоголь не помогает, написанное в учебниках — полная хрень! Не отвлекает ни на мгновение. Срань!              Самуэль поднимает на меня синеву глаз, внимательно смотрит так, будто сканирует эмоциональные и жизненные показатели. Откладывает книгу, говорит:              — Ты чего бушуешь? В учебниках нет истины?              Я в курсе — он видит меня насквозь, но все равно пытается отогнать растущее беспокойство. Самый заботливый псих во вселенной.              — Я… я… Черт!              Нервные пальцы ерошат волосы, искусанные губы плотно сжимаются. Похоже, я теряю дар речи. Без понятия, что сказать. Мямля есть мямля. Да я вообще ни черта не знаю!              — Иди ко мне, — Самуэль говорит вкрадчиво, словно пытается выманить напуганную зверушку.              Я послушно поднимаюсь со стула, по привычке вращаю затекшими кистями. После стремительно сокращаю расстояние между нами размашистыми шагами. Первый, второй, третий — пятый — и вот я сажусь на Самуэля верхом.              — Даже так, — ухмыляется он, — уже разобрался, что к чему, — нежно скользит ладонями по моим бедрам, — прости, но по-другому успокаивать я не умею, Ангелочек.              Самуэль целует настойчиво, не церемонясь. Я абсолютно не против. Если хочешь выбить всю дурь из головы — осторожничать глупо. Я уверен — Самуэль тоже переживает. Ему, как и мне, наверняка необходима разрядка. Мне нечего предложить, кроме своей дерганой тушки. Именно ее и преподношу на блюдечке. Берите — не стесняйтесь, блин!              Я торопливо стягиваю футболку с Самуэля, на автомате швыряю на пол. Нетерпеливо ерзая на нем, пытаюсь расстегнуть рубашку. Чувствую промежностью полную боевую готовность члена подо мной и еще лихорадочней перебираю сраные пуговки.              — Тише-тише, ты чего такой несдержанный сегодня? — Самуэль шепчет на ухо, а я распаляюсь еще сильнее. Он перехватывает мои руки, заглядывает в глаза. — Ну чего разошелся? Давай помогу.              Он наконец высвобождает меня от оков одежды. Я снова возбужденно присасываюсь к нему, вжимаюсь бедрами в твердость эрекции. Пиявка гребаная! Не могу больше терпеть! Еще и тараканы набалтывают, что я использую Самуэля ради своих жалких эгоистичных порывов… Твою мать! Пошли на хер! Не до вас сейчас.              Все так же лихорадочно спускаюсь вниз по незамысловатому пути, цепляясь губами за теплую кожу, за штанги в сосках. Опять мучаюсь с очередным препятствием в виде ширинки, но, слава небесам, недолго. На минутку поднимаю голову, вижу некоторый шок в синий глазах. Растущее смятение.              — Кайл? Ты…              Я прерываю ненужные разговоры необходимой демонстрацией оральных умений. Кому необходимой? Да мне, блин, мне. Я хочу заткнуть свой рот, чтобы не выпустить поток нытья наружу. Хочу, чтобы Самуэль тоже заткнулся и сосредоточился на моем языке, на своем — прости господи! — пенисе. Пусть весь мир катится к чертям. Переживания вместе с неизбежным трауром — туда же. Дайте забыться хотя бы на пару часов. Я устал изводить себя тревожными мыслями. Надоело!              — Блядь! Ты что творишь? — хрипит Самуэль, аккуратно опуская ладонь мне на затылок. С каких пор он стал таким бережным? Мне не это сейчас нужно! — Да подожди ты!              Сопротивление бесполезно, Самуэль! Кого ты хочешь обмануть или уберечь? Твое тело честнее — я чувствую, как пульсирует твой член у меня во рту. Ты тоже сгораешь от нетерпения. Наслаждайся! Я лишь ускоряюсь. Солоноватый привкус смазки размазывается по нёбу, пока меня размазывает от похоти. В моих штанах бьет ключом водопад желания. Трусы уже намокли. Стыдоба-то какая…              — Да, блядь! Послушай меня! — Самуэль пытается утихомирить мой внезапный энтузиазм, резко тянет за волосы. Я смотрю на него, ошалело хлопая ресницами. — Вот так-то лучше. Дай я хотя бы за презервативами схожу и за…              — Тебе не нравится? — спрашиваю, вытирая тыльной стороной ладони влажные губы. Таращусь поплывшим взглядом, как кот под валерьянкой.              — Ебануться как нравится! Но ты же не хочешь…              — Помнишь, в тот раз, когда я боялся выйти на сцену. Ну, самый первый, — опять перебиваю, гляжу с надеждой и, скорее всего, с долей безумия. Меня конкретно накрыло. Самуэль кивает, и я продолжаю. — Ты сказал, если я не возьму себя в руки, ты вытрахаешь из меня все дерьмо… Вот так хочу.              — Ты упоролся чем? — синева надо мной взирает с подозрением. — Самуэль недоверчиво щурится.              — Нет. Трахни меня так, чтобы вообще в башке ничего не осталось.              — Пиздец тебе. Я же не железный… Блядь, ты сам напросился… Потом не скули!              Я не успеваю промямлить и слова, Самуэль молниеносно вгрызается мне в шею, мажет губами по месту укуса. Заваливает меня на пол, вытряхивает из брюк, из промокших к хренам трусов, как в ускоренной съемке. Это же Самуэль… призыв услышан, препятствий не наблюдается!              Он рывком разводит мои ноги, заталкивает два пальца мне в рот. Желваки у него на скулах ходят ходуном, зрачки поглощают синюю радужку, бликуют дьявольским огоньком. Похоже, я пробудил истинного монстра. Все, что было раньше — цветочки. Мне реально пиздец… Ну, я сам напросился. И как, доволен, Кайл? Еще не знаю. Я ни черта не знаю. Впрочем, точно убежден, что Самуэль с задачей справится на ура, но за свою сохранность ничуть не ручаюсь. Я бы посмеялся, но рот занят. Ха-ха.              — Потом не скули… — тяжело дыша, шипит он, словно молитву, и грубо проталкивает в меня мной же обслюнявленные пальцы, а я уже скулю.              Скулю и подаюсь бедрами навстречу. Твою мать, я как течная сучка! Даже хуже. Какой позор… Докатился, Кайл, молодец! Где твое благоразумие? Ах да! Я же отправил его к чертям вместе с миром и переживаниями.              Еще уверенный толчок, и мои глаза закатываются. Самуэль знает, куда давить. В рассудке все перемешивается под вереницу поцелуев и укусов на моей коже. К чертям рассудок! Самуэль не дает погрузится в самокопание, убедительно доказывая — физическое сильнее эмоционального. Наглядно демонстрирует, кто тут хозяин. Его попросили, он делает, не задавая лишних вопросов.              Я тянусь к нему, обвиваю шею, сбивчиво бормочу «Быстрее».              — Кайл… Что ты нахуй творишь…              Самуэль отстраняется, встает на колени. Медленно запрокидывает голову и глубоко вздыхает. Потом резко переворачивает меня, заламывает запястья за спину. Чувствую железную хватку — одной рукой он держит мои кисти, другой сжимает ягодицу. Снова сматерившись, он жестко входит внутрь. Я вскрикиваю от боли и неожиданности. Трепыхаюсь под весом тела надо мной. Самуэль беспощаден. Не останавливается ни на секунду. Я давлюсь собственными стонами, сгораю под его жарким дыханием у загривка. Он реально вытрахивает из меня все дерьмо. Грубо впечатывает меня в пол. Самуэль окончательно озверел. Я этого вроде бы и хотел, но главное под таким напором действительно не обделаться. Было бы смешно, но Самуэль не сбавляет темп — и становится не до шуток. Дурь из черепушки капитулирует на космической скорости. Пока-пока!              Само собой, единственного раза ненасытному психу мало. Я уже и не понимаю, какой это по счету оргазм. Самуэль вновь и вновь вдалбливается в меня. Кусает, облизывает, сжимает. Я уже почти труп. Переживания? Тревога? Не слышал о таком. Сейчас, впиваясь ногтями в потную спину, я волнуюсь только о своей заднице.              Сперма на ламинате, сперма на диване, сперма около плиты… Жаль, не на потолке. Нет. Мы не пытались нарисовать картину или утопить всю комнату в оргазмических секрециях — просто Самуэль выполняет мою просьбу и всего-то. Никакого творчества или кардинальных дизайнерских решений, только дикое спаривание двух однополых особей. Чистый животный секс.              Его нечеловеческие фрикции иссушают меня до дна. Перед глазами уже все плывет, пульс зашкаливает. Кажется, я сейчас выплюну сердечко из глотки или оно выскочит через задний проход. Мне настолько хорошо, что становится страшно. Мне настолько все похер, что я невольно начинаю сомневаться в своей адекватности. Да и какая, мать ее, адекватность? Я добровольно пробудил этого монстра, который вколачивает меня в диван, возможно, в третий раз. Не знаю. Я ни черта не знаю.              Новая волна экстаза затягивает куда-то в белый шум. Рябь перед глазами усиливается. Кажется, я вот-вот вырублюсь. Или умру. Надеюсь, Самуэль не продолжит трахать мое бездыханное тело. Попросил, блин, на свою голову! Точнее, на несчастную филейную часть. Ей, видимо, и думал. Красавчик, Кайл, молодец.              Когда я воскресаю, — а иначе это не назовешь — в комнате стоит томный полумрак. За окном уже смеркается. Я любовно прикрыт одеялом, под затылком пристроена подушка. Знаю, кто постарался… Тот, кто не оставил на мне живого места! Да и вообще в данный момент моя пригодность к жизнедеятельности весьма сомнительна.              В горле пересохло, все мышцы болят вплоть до костей. Меня же поимели во всех возможных позах. Неудивительно. Трясущейся рукой сбрасываю одеяло, любопытно разглядываю следы недавнего безумия на теле: я целиком усеян засосами и отпечатками зубов. Твою мать! Зверюга хренова постаралась на славу!              Процесс шевеления конечностями дается с величайшим трудом — я обреченно выдыхаю. Меня словно каток переехал. Но думаю я сейчас лишь о своей многострадальной заднице, из которой вытекают улики недавнего соития. Срань! Ощущаю теплые липкие струйки по коже. Болезненно морщусь, пытаясь подняться. Пить хочется до усрачки. Меня просто иссушили. Ага, выебали и высушили… Теперь я отчетливо улавливаю смысл сего выражения. Ха-ха. На нервный смешок раздается знакомый голос со стороны кухни.              — Очухался? — Самуэль гремит посудой.              — Если можно так сказать, — едва бормочу я.              — Извиняться не буду, ты сам просил.              Самуэль подходит ко мне с бокалом воды, аккуратно пристраивается рядом. Где была эта аккуратность несколько одновременно потрясающих и мучительных часов назад? Это вопрос, не подразумевающий ответа. Риторический. Может, я мазохист? А ну заткнулись, назойливые тараканы! Я же могу еще разок на вас натравить Самуэля. Все! Я свихнулся вконец. Ха-ха-ха.              Я гляжу на стакан в руках Самуэля так, словно в нем волшебный эликсир. Плотоядно облизываю к чертям изгрызенные губы. Свежие ранки щиплет, и я страдальчески кривлюсь. Самуэль делает большой глоток. Меня мгновенно обдает ознобом зависти. Аж мурашки по тушке побежали, и волосы встали дыбом. Хотя долго испытывать это греховное чувство не приходится. Он наклоняется вплотную к покалеченным губам и утоляет мою жажду. Волшебный эликсир выливается изо рта в рот. Я прожорливо глотаю воду, чуть ли не давлюсь. Наверное, путники, блуждающие по пустыне, ощущают то же самое. Ну, или не совсем. Вряд ли у них еще и сперма вытекает из ануса, руки-ноги едва шевелятся, и голова не бум-бум. Нет. Они, скорее всего, тоже с трудом передвигаются, но по другой причине. Не из-за того, что их безжалостно трахали несколько часов подряд. Срань!              — Ты это, особо не дергайся, — Самуэль виновато пожимает плечами. — Будешь еще?              — Дай сам попью.              Прикладывая титанические усилия, я все же сажусь на пятую точку под тихую россыпь «Ай-ай-ай». Присасываюсь к желанной жидкости так же, как недавно присасывался к Самуэлю. Ну, пиявка и пиявка, чего уж мне…              — Бар пора открывать. Надо спускаться… Справишься сам?              — Справлюсь, — горделиво вскидываю подбородок. Шею сводит, и высокопарный жест получается неубедительным и кривым.              — Я посмотрел, вроде ничего не порвал, но мазь в ванной все равно оставил. Намажь. Сперму я вытирал, но… Ты понял. Я бы помог тебе помыться, но… — Самуэль смущенно тупит взгляд. — Блядь, Кати за диван придушит, конечно… Не переживай. Я потом все сам ототру, сейчас идти уже надо, — он озадаченно чешет затылок.              — Куда… Куда ты смотрел? — я округляю покрасневшие от слез зенки, и жар приливает к щекам. Да, Самуэль меня затрахал до слез. Обхохочешься… А вам слабо, блядь?              — Ты чего, как маленький? Сам знаешь куда. Да и что я там не видел, по-твоему. Наконец узнаю старого доброго Ангелочка. Все-таки удалось мне изгнать из тебя бесов, — он довольно скалится, а я сконфуженно фыркаю.              — Ага, и волю к жизни.              Самуэль прыскает, целует меня в лоб и растворяется за дверью. И как в нем уживается эта неподдельная забота и желание убивать своим членом? Удивительно. В копилку бесполезных достижений свалилось новое — я потерял сознание во время секса. Оказывается, такое вполне возможно. Если, конечно, то сумасшествие, происходящее в каждом сраном углу помещения можно назвать сексом. Впрочем, я сам напросился. План сработал. Я не думаю ни о каком дерьме — только о потрепанной заднице. Надо принимать какие-то меры… Ртом, что ли, почаще работать? Или руками… Иначе годам к сорока я уже буду ходить в памперсах. Бедные мои сфинктеры… Срань! Натужно кряхтя, ковыляю в ванную и по-идиотски улыбаюсь. Видимо, Самуэль и последние мозги из меня вытрахал. Какого хрена я лыблюсь? Хотя план и удался, повторять, пожалуй, не буду — слишком экстремально. Достаточно экспериментов!       

***

      С недавних пор мы с Самуэлем хозяйничаем в баре вдвоем. Как я уже упоминал, Теду стремительно становится хуже, и Кати не отлипает от него. Оно и понятно. Вот и сегодня она еще с утра уехала к дяде. Кати старательно оберегает его от скуки и одиночества. Изо всех сил пытается скрасить последние дни Теда. Срань! Опять я о грустном. Пора закругляться! Странно, конечно, что она еще не позвонила… Обычно напоминает о себе. Может, закружилась… Растворилась в трепетном надзоре над Тедом… Мы-то все равно никуда не денемся, а вот он… Блядь! Прекращай, Кайл. Мало тебе, что ли, было? Изврат хренов! Еще и на Самуэля собак спускаешь. Сам ничем не лучше. Ха-ха. Очередной нервный смешок — и я возвращаюсь в реальность, за стойку, где, собственно, и нахожусь.              Самуэль запретил мне перемещения по залу, наказал стоять за баром и лишний раз не рыпаться. Заботится, мать его! Сначала всего потрепал, а теперь оберегает. Изворотливый псих! Совесть все же ему не чужда. Хотя, чего уж там… Я же сам затеял этот акт самопожертвования ради пустоты в голове. Наслаждайся жжением в пятой точке и не пыхти, Кайл! Просил — выполнили. Да уж, обхохочешься.              Самуэль отводит душу на сцене. Орет во все горло. Выпускает печаль на волю, чтобы стало легче. Чтобы сорвать голос. Чтобы, чтобы, чтобы… Опять ни грамма радости в песне. Самуэль почти рвет струны на «Blue October — Say It» — исполнение с нотками отчаяния выворачивает наизнанку. Он поет, как в тот раз, когда впервые взобрался на эту сцену с чужой гитарой. Исполнение на грани самоубийства пробирает до слепой паники на уровне инстинктов. Как тебя утешить, псих? Не знаю. Я ни черта не знаю. Бесполезный идиот.              Я встряхиваюсь, пытаясь вынырнуть из зависшего кадра в подсознании, и айкаю — в поясницу болезненно выстрелило напоминание о выбивании из меня дури. И о существовании мира вокруг. Джим глядит с любопытством, стучит короткими пальцами по стойке. О да, Самуэль был совершенно прав, утверждая, что если ему не удалось очистить меня от дерьма, то этот болтун вытрясет остатки ненужного словесным поносом. Теперь у меня еще и уши гудят. Джим трындит и трындит. Без остановки. Назойливо, как муха над кучкой того самого. Ну, того, что из меня усердно вытрахивали. Ха-ха.              — Чего это ты хихикаешь? Ведь ничего смешного не случилось. Да и вообще! Ты сегодня какой-то потасканный, что ли. Глаза вон опухшие, весь ссутулился… Не ревел ли часом? — Джим деловито гнездится на стуле и пристальнее вглядывается мне в лицо.              О да! Меня еще как потаскало там, на втором этаже… Закачаешься! И да, я и ревел, и скулил, и о пощаде молил, но не твоего ума это дело, Джим. На старость лет такая информация тебе ни к чему. Сердечко от услышанного может не выдержать.              — Эм-м, да так просто… Просто устал, — неловко отмахиваюсь я.              — Ты это, себя беречь нужно! Не перенапрягайся! Ни до чего хорошего не доведет, — он многозначительно поднимает указательный палец. — Вот Тед, старина, горбатился не покладая рук и что? И вот. Бум! И ничего хорошего. Это все от лишней суеты. Ведь я ему всегда говорил: не надрывайся! А он не слушал. Ничего хорошего, ничего…              — Давайте не будем об этом, — досадливо морщась, подливаю Джиму еще виски.              — Так это жизнь! Ладно, у тебя же, наверное, тонкая душевный организация. Ведь не зря ангелочком называют. А дружочек твой сегодня особенно надрывается. Вон как орет! Того и гляди либо струны порвет, либо связки.              — И об этом тоже не надо… — я устало потираю переносицу.              — Ну, вообще! Про то не надо, про это не надо! Беспредел какой-то! Ты бы опустился с небес до простых смертных! — недовольно буркает Джим.              С каких небес? Я давным-давно с них грохнулся, как голубиный помет на грешную землю. Ангелочек… Ага, конечно. Сегодня еще и в пол мордой вдавливали, чтобы подлинно прочувствовал, насколько мягкость облачков мне теперь недоступна. Ха-ха.              — Опять хихикает! Ты не бредишь, случаем? Может, жар у тебя? Пятна на шее еще какие-то…              Джим подозрительно таращиться на меня и цокает, цокает, цокает. Лекарь хренов! Диагнозы мне ставить еще тут вздумал. У меня и так уже есть — я долбаный невротик! И мямля.              — Нормально все. Все нормально… — отрешенно тяну я.              — Ну не скажи…              — Чем обо мне печься, выпейте вот лучше, — я щедро обновляю дозу виски в его стакане.              У меня снова созрел план. Я прямо-таки великий стратег сегодня. Обхохочешься! Сейчас по-быстрому накачаю эту болтливую тушку алкоголем, по традиции вызову такси и отправлю восвояси. Нервирует! Дайте мне побыть наедине с ноющей задницей и тараканами в черепушке. Еще и Кати до сих пор не звонила… Тревога разрастается в отбитых ожесточенной пенетрацией мозгах. Я задумчиво закусываю изгрызенные губы и подливаю, подливаю, подливаю.              Мой скромный расчет увенчался успехом. Хотя бы в чем-то я не облажался… Джим отправлен домой раньше обычного, и у меня осталось время пострадать в одиночестве. Полелеять душевные и телесные боли. Благополучно совокуплять себе мозги, проще говоря. Видимо, иначе я не умею. Я же ни черта не знаю, что правильно, а что нет. Я же мямля, мать его!                            Я рассеянно обвожу взглядом опустевший бар. Самуэль поднимает стулья на столы, затем тащится за шваброй. Прилежно выполняет свои обязанности. А я стою, как нелепое изваяние и наблюдаю. Меня к труду не подпускают, заботятся о моей потасканной шкурке. Ха-ха. Ну, спасибо.              Закурив сигарету, машинально тянусь всем телом и незамедлительно жалею о содеянном. Чертовы рефлексы! В поясницу снова стреляет, кости хрустят — я крайне болезненно морщусь. У меня уже и физиономию сводит от постоянных красноречивых кривляний. Весело, ничего не скажешь.              Мои ментальные трепыхания обрывает треньканье телефона. Я торопливо отвечаю на звонок. Звонит Кати. Наконец-то! А то я уже успел до предела повысить мощность накручивания взвинченных извилин на напряженные пальцы.              Радость продлилась недолго. Калликоры поспешно складывают крылья в жесте соболезнования. Я моментально забываю и о тараканах под коркой, и о саднящей заднице. Обо всем. Самуэль взволнованно уставился на меня. Наверное, он видит, как от моего лица отливает кровь.              — Что? — обеспокоенно спрашивает он.              — Кати… Кати в… в больнице… Тед умер.              Больше мы не говорим друг другу ни слова. Одновременно срываемся с места и спешим на выход. В больницу. Туда, где Кати.              Ставшее неактуальным дерьмо из головы выметает адреналин. Очищает площадку для нового дерьма, предложенного инновационной Госпожой по имени Жестокая реальность. Кушать подано, убогие смертные! Срань!