Кладбище бабочек

      Кайл              Я облокотился на дверной косяк и замер столбом. Нужно повернуть долбаную ручку и войти внутрь, к Кати и Самуэлю, но мне не хватает храбрости. Боюсь не сдержаться и начать ныть. Я же тот еще соплежуй… Боюсь сделать только хуже. Мне страшно нарушать их пьяное затворничество. Страшно нелепыми душевными метаниями растревожить горюющих бабочек по ту сторону двери. Я начинаю паниковать.              Сегодня все окончательно полетело к чертям. Мои калликоры стремятся туда же. Прямиком в пекло, напролом в Ад. Да, все окрасилось в мрачные тона скорби. Квадрат Малевича. Внутри меня разрастается дымное пламя печали. Огонь сметает все на своем пути. На пестрые крылья сыпется и сыпется пепел. Мохнатые тельца заваливает хлопьями уныния. Я бесполезен. В моей голове черная патока бессвязных мыслей. Перед уставшими глазами белая пелена. Мое сознание неистово барабанит по клавишам безнадеги — симфония светлого и темного. Назойливый реквием, сводящий с ума. За дверью звучит музыка, но мои барабанные перепонки отчетливо улавливают лишь путаный ритм безысходности. Как мне найти выход среди кромешного хаоса? Не знаю, чем помочь, но я обязан что-то придумать. Я как обычно, ни черта не знаю, но… Сраная мямля!              Вчера Кати проплакала несколько часов подряд и напилась до полуобморока. Вчера наши с Самуэлем сердца разлетелись на пушечное мясо. Картечный залп скорби разгромил в пух и прах последних солдатиков надежды. Никто не уцелел. Даже броня Самуэля треснула — он расклеился. Он не спал всю ночь. Смолил одну за одной, тяжело вздыхал в потолок и тихо напевал какую-то муть себе под нос. Его тоже затянуло на илистое дно горя. Срань!              Кайл, стрелки часов двигаются ежесекундно… ДУМАЙ! Надо что-то делать. Надо вернуть свет в наше мрачное царство. КАК? Думай, Кайл, думай!              Уже с утра все бесповоротно двинуло в тартарары. На предельной скорости. Самые знаменитые гонщики мира позавидовали бы… Отчаяние выжало максимум — шины засвистели и задымились. Запах жженой резины издевательски напоминает о крахе. Цифры на спидометре растут и растут, а я только и делаю, что жру себя и стою на месте. Сливаюсь с мебелью. Не двигаюсь ни вперед, ни назад. Калликоры рвутся за двумя сумасбродными предводителями, а мне не хватает яиц — я не в состоянии ни прекратить губительную гонку, ни броситься следом. Слабак!              Я выковыриваю свои никчемные мозги десертной ложечкой, пока мои бабочки закапываются в ил. Никакой от меня пользы… Жалкий тупой очкарик продолжает лакомиться напряженными извилинами и ноет, ноет, ноет. Гребаный бестолковый идиот! Да чтобы я подавился своим зомби-десертом и сдох! Раз уж не могу перестать подпирать косяк никчемной тушкой — не решаюсь ни на смертельное падение, ни на целительный взлет. БЕСПОЛЕЗНЫЙ! Никак не получается разложить мысли по полочкам, как книги в библиотеке, найти проблеск в конце мрачного туннеля. А моим бабочкам необходимы теплые лучи — они загибаются на ледяном дне. Черт!              Почему я не способен залечить рваные раны на сердцах тех, кого люблю? Хотя бы криво заштопать яркими нитками… Почему я не могу разделить нашу боль натрое? Какого хрена я стою у этой дурацкой двери и не рискую войти? Ах да, риск же не для трусов… Никчемный, непригодный, тщетный! Слабак, и всего-то. Господи, как же погано… Атеист поднимает глаза к небу и умоляет, но его никто не слышит. Боги не внемлют просьбам невротичных мямлей. Боги смеются неверующим в лицо. Срань!              Самуэль уже на рассвете обкурился в хлам. Не приготовил завтрак, не сварил кофе. Он обрушил обмякшее тело на диван. Пялился в одну точку и вымученно ржал. Его смех выкручивал лобные доли, терзал барабанные перепонки рапсодией нестерпимого страдания. По позвоночнику бежали мурашки, хотелось выстрелить себе в висок и не слышать, не видеть — перестать зря отбирать остатки задымленного воздуха. Слабакам незачем дышать! Кати придерживалась своей новой диеты — накатила с утра. Открыла очередную пачку «Pall Mall», уселась у окна и растворилась в никотиновом тумане. Казалось, она и неживая вовсе. Казалось, ее и вправду вот-вот не станет. Бар снова не впустит гостей. «Мертвая голова» под замком. Мои бабочки не желают никого видеть. Бабочки сиротливо скорбят. Я готов был разрыдаться в голос. Мне хотелось скулить до разрыва аорты. Хотелось, хотелось, хотелось! Сраный эгоист…              Недолго думая, Самуэль последовал примеру Кати: жадно присосался к бутылке и к фильтру «Lucky Strike». А я продолжал истошно моргать, будто высыхающая на берегу рыба, и ничего не делать. БЕСПОЛЕЗНЫЙ! Я не достоин спасительных вод — лишь мутное болото, лишь сожаление готовы принять меня в свои глубины. Как же гадко… Наша привычная жизнь разлагается точно изуродованный труп. Мне до усрачки больно наблюдать за этим гниением. Мне до одури тошно от собственной беспомощности, но я продолжаю выжидательно топтаться на месте. Чего я жду? Кретин! Я должен найти способ сбросить траурное одеяние с нашей изувеченной реальности, но я не знаю как. Я, как всегда, ни черта не знаю… Бесхребетный слабак! А стрелки часов, в отличие от меня, не тормозят ни на миг. Тик-так.              Самуэль обещал, что все будет хорошо, попросил напрасно не беспокоиться, не накручивать себя. Сказал, что сегодня все устаканится. Он поговорит с Кати. Он набормотал еще какой-то пьяный бред в том же духе, но я не увидел уверенности в его поплывшем марихуановом взгляде. Самуэль тоже трещит по швам, и это до чертиков пугает. Прежде несгибаемый, нагло плюющий судьбе в лицо, он складывается пополам от происходящего. Я понимаю, ему уже не хватает энергии тянуть на поверхность и меня, и Кати. Я должен разобраться самостоятельно. Я больше не верю в чудеса. Больше не могу полагаться на других. Надо хорошенько подумать. Нужно спасти своих залпом лакающих горе бабочек. Необходимо выпустить их на волю из банки, до краев залитой холодным формалином — рано сдаваться и погружаться в вечность! Я обязан собраться с силами и разбить стекло. Обязан, обязан, обязан… Тик-так. Тик-так… Черт!              Когда я покинул наше траурное царство, легче не стало. День вдалеке от Кати и Самуэля длился до ужаса медленно — минуты и секунды обернулись изощренной пыткой, хотя и продолжали остервенело бежать вперед. У меня все валилось из рук, стремглав неслось в преисподнюю вместе с самообладанием, временем и калликорами. Слова Самуэля ничуть не угомонили нарастающего беспокойства, не уняли нервный тремор. Я молниеносно съезжал с катушек. Я не мог ни сосредоточиться, ни отвлечься, ни нормально работать. Грыз, грыз и грыз. Жевал и жевал паштет из серого вещества. Джессика раздражала нарочитой яркостью, книги бесили пестрым разнообразием, тихий шепот посетителей выбивал из колеи — голова шла кругом от града бессмысленной информации. Это все не то! Ни капли не помогает… Мне необходим ответ, но я не понимаю, где его искать. Не хочу обратно превращаться в гусеницу. Не желаю хоронить своих бабочек! Достаточно смертей!              Я увязал и увязал в дерьме, глубже и глубже. Хмурые мысли ни на крупицу не прояснялись. Нескончаемый поток шлака нашпиговал взволнованную голову, словно жертвенное подношение, новыми и новыми насечками на черепе. Подготавливал к неизбежному погребальному ритуалу. Мямля должна сгинуть! Но кто-то же должен родиться взамен? Не знаю. Я ни черта не знаю.              Мне было страшно возвращаться домой. Я оттягивал этот тревожный момент до последнего, даже смешно. Сраный, сраный трус! Представлял худшее, боялся увидеть все то же отчаяние в глазах любимых. Меня выворачивало от собственной беспомощности. Взвинченный рассудок непрерывно колошматило так, будто его засунули в барабан стиральной машины. Запустили совсем не деликатный режим стирки, полоскали по хардкору — но удалить свежие трупные пятна, увы, не удалось. Мои мозги больше нежизнеспособны. Не функционируют как положено. Помянем.              В нас троих что-то оборвалось. Я обязан найти способ восстановить алое плетение шибари, вновь связать нити воедино — крепким тройным узлом. Я снова молю глухие небеса о помощи. Атеист набивает мозоли на тонущей в печали вере неверующего. Господи, я не прошу чудес. Знаю — их не бывает. Просто не отнимай у меня двух сумасбродных бабочек. Покажи нам дорогу к свету. Пусть солнце озарит чернильную тьму. Пусть калликоры сбросят пепел с вымоченных в слезах крыльев. Пожалуйста, верни счастливые улыбки на наши лица. Умоляю.              Я до сих пор робко топчусь перед закрытой дверью, уперевшись лбом в косяк, и не решаюсь войти. Весь этот чертов бессмысленный день я думал. На ум пришел лишь один способ закончить наш кошмар. Пальцы нервно сжимают конверт с атласной лентой, я судорожно кусаю губы. Тед отдал мне свой главный подарок еще тогда, когда вскрылась правда, на юбилей Кати. Когда все пошло под откос. Он сказал: потом передашь ей. Надеюсь, будет сюрпризом. Хорошим, а не таким.              Кати должна знать, чего по-настоящему для нее хотел дядя. Точно не погружения в море алкоголя и слез. Он хотел подарить ей другое море. Тропическое, с ласковыми волнами, а не проспиртованное печалью. Я так и не сумел найти подходящий момент, чтобы вручить ей этот конверт. Сначала мы все слишком веселились, потом начали слишком страдать… Срань! Больше тянуть нельзя, иначе Кати целиком окунется в беспробудный мрак. Захлебнется в грязных водах. И мы вместе с ней. Может, прощальный подарок Теда поможет вернуть ей надежу? Или лучше дождаться утра? Не знаю. Я ни черта не знаю.              Из-за двери уже в третий раз доносится «Muse — Uno». Скорее всего, опять играет та самая пластинка, что крутилась по кругу в нашу первую встречу. В тот день повторяющиеся слова звучали, будто заклинание, толкнули нас в одну постель. В тот день мы влюбились друг в друга. Уверен, Самуэль и Кати почувствовали то же самое. За дверью те, кого я люблю, но мне все еще не хватает решимости оказаться по ту сторону. Идиот… Переминаюсь с ноги на ногу, тереблю край конверта. Бумага мнется, как и я перед комнатой Кати. Срань!              Может, все-таки лучше утром… Сейчас они по-любому пьяные и угашенные. Наверное, им уже на все плевать. Я даже отсюда ощущаю запах травы и этаноловых паров. Неужели я сегодня усну без них… Хотя я наверняка не сомкну глаз без моих бабочек. Твою мать! Калликоры под ребрами сомневаются, калликоры погружаются в пепел.              Я отнимаю лоб от косяка и, едва шевеля ногами, плетусь к себе. Беспокойные мысли вгоняют в несмелые мозги отравленные иглы растерянности. Блядь! Так не пойдет. Соберись и сделай уже правильный шаг. Часики тикают! К чертям сомнения! Я резко поворачиваю свою тушку на сто восемьдесят градусов и уверенно топаю к закрытой двери. Поворот ручки — и вот я уже внутри. Там, где и должен быть. Рядом со своими сумасбродными бабочками.              Вокруг бардак: пустые бутылки, переполненная пепельница, какие-то картонные коробочки, блистеры, стаканы с недопитым виски. В углу примостилась гитара Самуэля. Синий корпус бликует в полумраке. Все пропиталось хаосом и дымом марихуаны. Я нажимаю на выключатель — вторая партия тусклых лампочек на люстре послушно зажигается. Сухие розы по прежнему парят в воздухе на паутине бечевки. Неяркое освещение озаряет Кати и Самуэля — они спят на полу, лицом к лицу, в цепких объятиях. Даже до кровати не смогли доползти… Устали заливать горе. Я с досадой ухмыляюсь и иду к проигрывателю. Вырубив музыку, еще раз бросаю взгляд на два обездвиженных алкоголем тела. Рассеяно качаю головой, а мои бабочки видят пьяные сны и не реагируют на трусливого гостя, который наконец осмелился вручить оставленную Тедом надежду. Я пристально смотрю на запястье, на циферблат — стрелки замерли. Блин, надо завести заново. Еще бы неплохо прибрать хлам за парочкой, свернувшейся клубком на полу. Они так безмятежно спят, словно никогда и не бодрствовали вовсе, точно фарфоровые куклы. Бледные и…              Спят же?