Припадок

Кровь не имела значения. Ее алые пятна, разлитые по полу свирепой нечаевской рукой, сливались с тяжелой краснотой театральных завес, придавая сцене видок малость абсурдный, даже безумный, будто вычлененная из больного сознания пьеса для таких же больных дам и господ. Спектакль еще не окончен — стихающая музыка пульсировала снаружи и в висках отгрызанным остатком, но Сергей ее вовсе не слышал: собственное сердце гудело громче, в ушах трезвонило заметнее, во рту — абсолютно сухо. Какая тут, к черту, композиция? Человек под ним продолжал извиваться как схваченная за горло змея, и Нечаев усмехается почти глумливо, со странным самодовольством, наблюдая за этими трепыханиями как малолетний живодер, зажавший бабочку в кулаке. Прыткий ублюдок, — по совместительству клоун и предатель Родины, — хотел уйти со свету без боли и слез, сунув шею под гильотину металлического уродца, но Сергей внезапно оказался проворнее, чем ожидал: рванулся вперед на свой страх и риск, запечатлев в памяти по-идиотски расширенные глаза. Сказать, что Виктор был ошарашен — ничего не сказать. Кажется, он даже высоко вскрикнул, когда приложился о жесткую поверхность затылком. В конце концов, Нечаев налетел на него бешенным псом, налетел так яростно, будто поехавший тут он, а после сорвался и принялся колотить, нанося удары один за другим, вымещая на гаде весь скопившийся стресс, большая часть которого этим же гадом вызвана и была. Если поначалу Виктор упорно отбивался, пытаясь не глядя разбить майору нос или вывернуться из его болезненной, в прямом смысле железной хватки ладоней, то вскоре его пыл значительно подостыл, чем последний ловко воспользовался. И теперь Сергей вел носом по взъерошенным волоскам на шее, вторгаясь в дрожащее тело так глубоко, как только мог, пока Виктор судорожно царапал пальцами отвратительно скользкий пол, не в силах справиться ни со звериным напором Нечаева, ни с тем фактом, что вместо всепоглощающей пустоты, — умереть он хотел сильно, отчаянно, горько, — его зачем-то держут за волосы, заставляя дышать. Театр, обожаемый Виктором до потери сознания, по злостной иронии стал его пыточной камерой. Но все же… все же! Ах, как же ему хотелось навсегда остаться здесь, в этом замечательном месте! Он мог бы ступать по горячей сцене прямо босиком, втягивая каждое ощущение всеми частями тела одновременно, жадно вбирать пыльный, нагретый, железный запах родных роботов, и кружить, бесконечно кружить в счастливом танце, проливая слезы, полные чистейшей любви. В моменты беззащитного восхищения Виктор не нуждался ни в ком и ни в чем, забывал, кто он есть, и ни капли не жалел о своем помешательстве, готовый проводить сутки за монотонной настройкой неживых балерин. А иногда, когда его мысли спутывались в невнятный перевозбужденный комок, изрядно уставшие, у Петрова начинали дрожать ладони так, что он не мог взять в руки даже отвертку. Но об этом, конечно, никто не знал и не узнает никогда тоже. Останется постыдной тайной. А что теперь? Что от него осталось? Виктор переворачивается, рычит, кривя разбитые губы в усмешке и увиливает в сторону с откровенной издевкой, когда Сергей молнией наклоняется ближе, желая посягнуть на их мягкость укусом, за что пальцы майора, и без того неприятно вжатые в бедра, в наказание лишь стискиваются покрепче. Оставить на субтильном теле Петрова россыпь бордовых вмятин — его новая мишень. — Что, пес, доволен? Доволен той аморальщиной, что ты натворил? — голос Виктора дрожит, но остается вызывающе высок, а глаза надменно смеются, меча победные искры, будто это вовсе не он, светя синяком на щеке, тяжело втягивал воздух, взъерошенный и возбужденный, — гляди, что устроил! Посеял похоть, извратил тело! — Ты, блять, так и будешь мне морали читать? — хрипло огрызается Сергей, смотря на Виктора так внимательно, так грозно, что у последнего по коже бежит вереница бестолковых мурашек. Майор надеется, что уймет бесконечную болтовню (наслушался ее сполна), если просунет свою теплую лапу куда-то под графитную водолазку с целью сжать розовые бусины сосков, но Петров реагирует удивительно противоположно, смахнув планы П-3 как карточный домик: задушенно ахает, долго жмурит глаза и лишь прорывается новым потоком слов как по щелчку, вызывая у последнего что-то вроде краткого удивления. Можно ли было вообще заткнуть этого театрала? — Бойся, чудовище, ты пожалеешь, — сбивчиво шепчет Виктор, когда Нечаев все-таки добирается до его лица и целует, сминая яркий, налитый цветом рот, — ты будешь жалеть… Будешь грызть себе локти! — За что? За то, что трахаю ублюдка, запустившего геноцид? Виктор громко хохочет, запрокинув голову. — Да что ты смыслишь, Сереженька! Тебе, верной собаке, никогда не понять истины! Может, настоящий враг находится прямо перед тобой, а ты не видишь? Майор шумно сглатывает: от этого ласкового, насмешливого «сереженьки» что-то внутри груди предательски прыгнуло, дернулось, а потом расплылось по венам вязким волнением. Он не сразу нашел в себе силы, чтобы внятно ответить, силясь переварить нашествие странных эмоций. Откуда такая отзывчивость? Впрочем, не это страшно. Страшно то, что блядский Петров, — глаза его прытко сощурились, сверкнули лукавым блеском, — реакцию запомнил и в дальний ящичек отложил. — Пока что я вижу перед собой только охуевшего клоуна, — кратко отстреливается Сергей, не особо тратя время на размышления об этом таинственном «настоящем враге». Сейчас далеко не до этого. Его, стоит сказать, невероятно поражало, как Виктор, щедро избитый, измятый его требовательными руками, умудрялся щебетать с тем же неубиваемым энтузиазмом, что и несколько минут ранее. Ясная картинка Петрова, размахивающего руками, крутящегося по театру с невыносимой изящностью, едва ли свойственной мужчинам их возраста (да и мужчинам в принципе) отдавала еще не забытой свежестью, но затмевалась новым, не менее занимательным зрелищем: вот у него подрагивают эти длинные, грациозные ноги, когда Нечаев прикладывается к ним губами, сцеловывая вибрацию острых колен. Вот он лижет, собирая соль, взмокшую шею Петрова и того ведет, дико ведет, потому что он звонко стонет, отбивая звуки от стен, и подставляется, невольно ли, нарочно, Сергей не знает и знать не хочет, просто смотрит на это все расширенными зрачками, забирая в них образ вьющегося под ним мужчины. Стоит ли говорить, как майор жаждал услышать этот гипнотический голос во всю свою мощь, а не на полувздохах? Впрочем, Виктору было несладко. Нет, разумеется, ему было мучительно хорошо, стоило П-3 нажимисто провести по изгибам неоформленной талии или впечатать остроту зубов вглубь разогретой кожи, но принимать Нечаева после ряда жгучих оплеух оказалось тяжело. С ума сойти можно, одним словом: боль, возбуждение, и какая-то скребучая неудовлетворенность ложилась на руки шипастыми путами, из которых он все никак не мог выбраться. Натуральное издевательство крылось в том, что отзывчивость Петрова лишь обострялась, медленно, но верно скатываясь в агоническую симфонию. Сергей схватывал на лету, куда нужно нажать, чтобы он начал покусывать себя за губу и скользить назад, встречая крепкие бедра своими, липкими, с жадной, оголодавшей нетерпеливостью. Движения П-3 отличались монотонными попытками вжать Виктора в пол каждой фрикцией, но больше всего Петров сердился из-за того, как ловко Сергей выпрямлялся, поглядывая на него сверху-вниз, стоило попытаться схватиться за плечи для хоть какой-то опоры и то, как при такой неприступности сам майор брал то, что он хочет, стремясь, кажется, всосать каждую частицу Петрова в себя, не давая при этом ничего взамен. — Что, гаденыш, руки некуда деть? — Он ловит неугомонного за запястья, прибивая их над головой, и сделать это оказалось настолько просто, что Сергей даже удивляется, позабыв, что внутри него вовсе не кости, а тяжелый, обросший мышцами, титан. Виктор под ним досадливо зашипел и отвернулся, что тому, в общем-то, не очень понравилось. Он отодвинулся, ощутив физическое содрогание тела под собой, и когда получил красноречивый, удивленный взгляд зеленых глаз, они поняли друг друга без слов, до смешного легко и просто. — Не дождешься, — язвительно заявляет Петров, на что Сергей выжидающе поднимает брови, не собираясь отступать, и легко-легко, воздушно пробегается пальцами по чужому члену, прекрасно видя, как Виктор беспомощно жмурится, претерпевая свою нечеловеческую чувствительность. Это побудило Нечаева повторить действо снова, с капризным упрямством, и еще, и еще, пока наконец он не столкнулся с полным крахом своей эгоистичной затеи: Петров назло держал язык за зубами, не собираясь удовлетворять чужую прихоть. И тогда Сережа, подумавши, вытягивает вперед перчатку, неспешно выпуская из раскрывающейся звезды тонкие звенящие щупальца, пока не зная, сходит ли он с ума или собирается вершить что-то настолько гениальное, что тому даже товарищу Сеченову в своих снах не снилось. ХРАЗ, — спасибо ему, — благоразумно помалкивал, не демонстрируя признаков жизни, поэтому Нечаев без тени стыда приблизил жгутики к груди Виктора, поймав на себе его настороженный взгляд. — Ты что удумал? Не дал самому уйти, так собрался собственной персоной ликвидировать? Мне жизни прежней все равно не видать, запрут в четырех стенах! — Да помолчи ты уже, — рычит Сергей. Нарочно минув налитые бугорки сосков, к напряженному, втянутому животу Петрова протиснулся бутон светящихся проводков. Сергей видел, как тот задержал дыхание, ожидая, по всей видимости, нечто вроде электрического удара, но у него были вовсе другие планы. — Убери от меня это создание, — быстро и требовательно выпалил Виктор, боязливо поглядывая на подвижные жгутики, на что Нечаев только коротко хмыкнул. Лицо майора, прежде агрессивное, вдруг стало пугающе собранным. Едва соприкоснувшись с поверхностью вспотевшего, заведенного тела, синяя сфера на конце первого отростка кольнула Петрова под ребрами, подняв на дыбы ворох прозрачных волос. Несколько остальных нарочно защекотали пониже, обдавая внутренности дразнящим теплом. Сергей с нескрываемым удовольствием наблюдал за тем, как на лице горе-актеришки играют и вспыхивают проблески торопливого раздражения, как тот скрипит и щелкает зубами, до последнего не желая просить столь необходимой ему тактильности. Нечаев не скрывал желания выбить из этого человека мольбы, хотя сознавал, что шансы подобного чуда так же малы, как и процент адекватности происходящего. Однако, несмотря на это, он продолжал насиловать выдержку Виктора искусным издевательством с помощью полимерной перчатки, взывая пламя вожделения вспыхнуть и расправиться с остатками чужой гордости, что называется, с концами. Острые, но безобидные импульсы разгоняли кровь, усиливая сладкий узел внизу живота. Виктор снова начинал покусывать себя за губу, что являлось верным признаком поражения. Заинтересованный своей издевкой Сережа не сразу заметил на себя прожигающий взгляд. — Может мне дотронуться до чего-то другого? — Слышишь ты… Гад! — Виктор грозно дернул беспомощными руками, и только сейчас Нечаев увидел, что тот на пределе, вот-вот взорвется, да и сам майор страдал тем же, но только наблюдать за Петровым, конечно, было в разы интереснее: весь раскрасневшийся, недовольный, желающий, его все хотелось мучить и мучить, пока не кончатся силы. — Внимательно слушаю, — прикусывая язык, чтобы не растерять притворную невозмутимость, откликнулся Сергей. — Сделай это уже… Возьми меня и покончи с этим! Отбросив лишние мысли, Сергей усмехается, наваливаясь на Петрова всей тяжестью своего тела и проталкиваясь в пылающее нутро особенно сильно, тем самым все-таки выбив из груди Виктора задушенный стон. Пламенное дыхание Нечаева было настолько горячим, что могло иссушить паутину испарины на чужой шее или даже ее, — сейчас это забавным вовсе не кажется, — поджечь. Их ноги противно путались от бесконечных попыток Виктора захватить П-3 в плен своих бедер: везде слишком скользко, тепло и очень мокро. Нечаев закрывает затянутые поволокой глаза, тычет носом в искусанное плечо и сам скользит пальцами по икрам Петрова, находя удобное положение для обоих, за что его, наконец, награждают крепкими, отчаянными объятиями — Сергей уже не чувствует, как Виктор впивается в его бока острющими ногтями, оставляя на них глубокие ссадины, зато тянет того за волосы так, что перед веками Петрова вспыхивают, рождаясь и умирая, искры из звезд.

***

Он был, по сути своей, непримечательным простачком: русые волосы, пухловатые губы, твердые, развитые по привычному сценарию, мужские черты, но в свету палящих лучей Виктор казался Нечаеву совсем мальчишкой. Его жесткие пряди отливали золотой рыжиной, а зеленое лето, спрятанное под ворохом ровных ресниц, играло тонами, втянув в радужку цвет советского солнца. Морщины человека, живущего четвертый десяток, Сергей не заметил. Как и мрачные тени от постоянной бессонницы, с которой Петров перестал бороться — после того происшествия кошмары стали привычной частью его безобразной рутины. Он не был невероятно красивым или экстравагантным, но стягивал внимание к себе так, будто лелеял в груди гигантский магнит. Он был особенным, и единственным промахом в гармоничном лице являлся уже заживающий бледный синяк на щеке. Так думал Сергей, когда встретил Виктора после, по доброй случайности выследив его прямо на улице в разношерстной толпе. Это было, по сути своей, в меньшей степени удивительно, учитывая, что после всего Нечаев добросовестно притащил негодяя под арест, не растрачиваясь на снисходительные поблажки. Сергей, стоит сказать, вообще не планировал увидеть его живым, полагая, что Петрова просто-напросто уничтожат, высосав из его сознания необходимую информацию. Но вот он, усмехаясь судьбе, стоит, выслеживает кого-то среди снующих туда-сюда голов и выглядит так, будто совсем нереален, а само его существование издевалось не только над долговременными попытками приструнить черта к ответственности, но и над самой судьбой. Что его, что нечаевской. Сережа, не желая признаваться в этом даже себе, все на что-то надеялся. А когда это что-то все же случилось — так и замер, не веря своим глазам. Он же недавно, вроде бы, лично, собственной персоной волочил Виктора, угрюмого и молчаливого, в лапы Сеченова, что же случилось? — Эй, ты. Виктор оборачивается без тени удивления. — Как ты тут очутился? Как выжил? Баба твоя постаралась? — Да, трудно тебе в жизни придется с такой смекалкой, — Виктор наигранно дует губы, но потом добавляет, — не забивай этим голову, майор. Позже все объясню. — Какой нахер объясню? Ты чем думал, когда снова высунулся? — Да вот передать тебе кое-что хотел. Сергей насторожился. Ветерок приятно обдувал напрягшееся лицо. Взгляд Виктора оставался непроницаемым и не по-хорошему загадочным, а это немного подбешивало, учитывая, что майор нервничал, не зная, что же ему предпринять. — Ну и? Виктор снова улыбается, растягивая эту раздражающую улыбку, кажется, прям до ушей. А потом удар – на удивление крепкий, – приземляется Сергею на щеку, вызывая у того шокированный, туповатый взгляд, прямо как у самого Петрова, когда Нечаев, наплевав на его грациозные планы собственной ликвидации, бросился сквозь танец разукрашенных роботов-кукол и повалил его на пол, решив запустить собственный извращенный спекталь. Он из головы такое выбросить не мог. Сергею больно. Не больнее, чем обычно, но неприятно, боязно, странно. Он тяжело выдохнул, напомнив, скорее, загнанное животное, нежели человека, чем Виктора заметно забавит. Выдохнул и неотрывно уставился в довольные глаза. А тот только и говорит, прежде чем надолго скрыться от ошарашенного Нечаева в гуще толпы, так и не узнав, что пылкий пожар в сердце П-3, тенью полегший на его лице неясной эмоцией, был вызван вовсе не злобой: — Увидимся, Сережа.