statua imperfecta

***

Кавех был разочарован тем, что даже Алькасар-сарай не смог заполнить пустоту в его сердце. Он так…устал? Он так устал, что уже даже не понимает, от чего: от проекта, от Дори, от осознания своего банкротства.  Или же от своей жизни?    От жизни, в которой его вели лишь его идеалы, то, что он любил так сильно. Словно маленького ребенка, Кавех лелеял их, боясь отпустить, цепляясь за них, как ребенок за руку матери.  Матери… Как же невыносимо было отпускать её. Слезы скапливались где-то в горле, пока еле как выдавленная улыбка красовалась на лице, пока он махал уплывающей матери. Пока он не задохнулся, утопая в пучине безысходности.  В тот день Кавех, вернувшись в опустевший дом, без сил упал на пол. Впервые за все время со смерти отца он смог зарыдать в полный голос, впервые он не боялся, что сделает матери ещё хуже. Потому что куда ещё. Да, он был виноват во всем, и то, что он теперь рыдает, и то, что он остался совсем один, все это — его вина. Он виноват в смерти отца, он виноват в состоянии матери, и в её отъезде тоже виноват он, крах семьи — и вновь его вина. И то, что теперь он чувствует, — то его наказание. Он заслужил всё в полной мере и ещё больше. Кавеха будто сковало цепями, он не мог двинуться ни на шаг, не услышав противный лязг, он не мог принять ни одно решение, не услышав отголоски чувства вины где-то в подсознании.  Хотелось плакать. И спать тоже, и умереть.  Но нельзя плакать, потому что рядом другие люди, а проявлять слабину перед кем-то Кавех не мог, не умел. Спать страшно, он не хотел видеть разочарованное лицо отца, слезы матери, ничего из этого ему не хотелось видеть — легче уж выколоть себе глаза. Отправиться к отцу было бы неплохо, но Кавех боялся: вдруг это станет очередным ударом по матери? Он надеялся, что новый муж закрыл дыру в ее сердце, надеялся, что теперь для матери никто, что его смерть не откликнется ни в каком уголке её сердца.  Потому что умереть — лучшее для него решение, ведь никто не будет оплакивать его. Все будут оплакивать талантливого архитектора, гения, светоча Кшахревара, хорошего друга и упорного ученика, но не Кавеха. А тот единственный, кто знал его настоящего, не проронит ни слезинки и, наверняка, даже не придет на похороны, сославшись на какие-нибудь неотложные дела.  Мысли одни за другими проносились в голове, нагнетая обстановку вокруг Кавеха, он выглядел настолько мрачным, что прохожие изменяли свой маршрут, лишь бы не приближаться к нему ближе, чем на полтора метра. 

«Надо выпить, определенно».

В таверне Ламбада сегодня было пусто, лишь парочка студентов из Академии сидели за дальним столиком и о(б)суждали проект, попивая стаканчик пива. Кавех улыбнулся, в голове проносились воспоминания о том, как он с аль-Хайтамом и другими студентами выпивали здесь, споря и предлагая различные идеи для проекта по цивилизации Короля Дешрета. Картины смеющихся юношей и девушек, среди которых был и отстраненный парень, мирно пьющий какой-то коктейль немного поодаль от других, буквально через пару секунд утянутый самим Кавехом в компанию и новый спор по поводу значения руны, беспорядочно мелькающие перед глазами, заставили крепко сжать кулаки и прикусить губу до крови.  Он не хочет вспоминать об этом.  — Приветик, — как-то наигранно улыбается Кавех, садясь напротив хозяина таверны, — как и всегда.  Ламбад кивает, на лице его видна мягкая улыбка, миг — и на столе уже оказывается бутылка пива из персика зайтун, Кавех благодарит хозяина и делает первый глоток.  Так и началось его больше чем двухнедельное пребывание в таверне, совершенно бесцельное, где он только и делал, что пил да болтал с другими посетителями. Слава Архонтам, что Ламбад оказался великодушным человеком, и не потребовал с него денег, позволив даже остаться в таверне на какое-то время. Кавех же, почувствовав вину за то, что так мешает мужчине, помог обустроить тому второй этаж.  Он благодарит Ламбада за то, что позволил остаться в таверне, потому что он, наверное, не смог бы протянуть это время где-либо ещё.  Совершенно потерявший ориентиры, он будто оказался в большом и запутанном лабиринте, самой страшной тайной которого были не чудовища или ловушки, а тот факт, что из него не было выхода.  Он отвлекался от раздумий, болтая с другими гостями таверны, иногда со своими старыми знакомыми из Академии, и перед ними он притворялся, что пришел выпить только для вдохновения. Обман оставлял неприятный след на языке и щипал глаза, но разве мог он по-другому? Даже если и мог, все равно не умел.  Ведь Кавех был статуей, разглядывая которую, люди говорили, что она идеальна, что в ней нет ни единого изъяна. И никто не знал, что стоит лишь найти слабое место, стоит лишь слегка надавить на место в груди, где должно располагаться сердце, и безупречное произведение искусства разлетится на мелкие кусочки, оставляя после себя только пыль. И лишь один человек, проведя руками по всей статуе, нашел в совершенном изваянии несовершенство.  Уже в который раз за все пребывание в заведении, Кавех заснул за столиком, держа в руках бутылку с…чем? Он и не понимал уже, что пьет и для чего, наверное, просто так, чтобы не обращать внимание на противно колющиеся в сердце чувства.  Он ненавидит то, что пьет, ненавидит этот мир, в котором без моры не сделать ни шагу, ненавидит Зону Увядания, что в одночасье разрушила почти достроенное творение всей его жизни, ненавидит свой характер и то, что он поступает глупо и наивно.  Кавех ненавидит себя, и нечто настолько очевидное не сможет скрыться за литрами алкоголя.  … …… ……… — Ты там живой? — парень чувствует, как чья-то рука мягко опускается на его волосы, и резко открывает глаза, приподнимаясь и, уже собираясь сказать что-нибудь колкое, замирает, видя глаза напротив.  Аль-Хайтам, поставив купленное им вино на край столика, слегка наклоняется и смотрит на парня в упор. Зелёные глаза смотрят на него так пристально, что у Кавеха закружилась голова, хотя, голова у него кружится скорее от количества выпитого пива. В ответ рассматривая аль-Хайтама, ему мерещится, будто в закромах спокойного, равнодушного взгляда затесалась нежность, так несвойственная этому человеку.  Все мысли разом приходят в голову: почему он здесь? зачем подошел? что вообще происходит? Они ведь давно поссорились, между ними давно все кончено, так для чего…? Какую цель он преследует? Аль-Хайтам раздражает Кавеха: слишком умный, слишком рациональный, слишком непохожий на него самого. Зачем этот человек опять ворвался в его жизнь? Почему не ушел? Если бы он так и прошел мимо, то Кавех был бы в покое. Покончил бы с собой, наверное, да и всё? Так, в размышлениях Кавеха, проходит минут пять, пока аль-Хайтам не вздыхает и не выпрямляется. Он недолго молчит и, вновь посмотрев на Кавеха, задал всего один вопрос: — Ты в порядке?  И он попал прямо в цель. Надавил на слабое место так сильно, что хрупкая статуя не выдержала, разлетелась на осколки.  Кавех, потрясенно смотря на секретаря, совсем не заметил, как горячие слезы вытекли из его глаз, мерзко обжигая щеки.  Он впервые плачет при ком-то?  И этот кто-то — аль-Хайтам? 

Бред какой-то. 

— Не в порядке, — совсем тихо сказал Хайтам, подходя на пару шагов ближе к Кавеху, и немного неумело, словно делает это в первый раз, разводит руки. Он слегка отводит взгляд в сторону, ожидая, что Кавех сейчас оттолкнет его, пошлёт куда подальше.  Тот встал, но лишь для того, чтобы без сил упасть в руки аль-Хайтама, заключить его в свои объятия и, уткнувшись в чужую шею, дать волю слезам.  Все равно аль-Хайтам видит его насквозь, да и сам Кавех был слишком подавлен, так почему бы хотя бы раз не довериться своему бывшему другу? 

Только один раз.

Аль-Хайтам, не ожидавший такой реакции, на долю секунды растерялся, а в следующую неловко обнимает парня в ответ.  — Господин, — обращается Хайтам к владельцу таверны, — второй этаж сейчас свободен? — Да, — кивает Ламбад, — там сейчас никого, предоставляю его вам. 

***

— Я слушаю тебя, — коротко говорит аль-Хайтам, устраиваясь поудобнее и открывая вино, смотря, как Кавех безуспешно пытается вытереть слезы, что не прекращали стекать по щекам. — Ах, с чего начать вообще? — буркнул Кавех, хлебнув пива для уверенности, — Ну, я теперь банкрот, получается. Без гроша кармане, забавно, не правда ли? Знаешь, только когда я совсем без денег остался, только тогда понял, что ты имел в виду, когда говорил мне, что я просто бегу от реальности, что мои старания не приносят пользу, что… — он глубоко вдохнул, — что я забочусь только из-за собственного чувства вины. На этих словах аль-Хайтам задержал дыхание, и было уже не до вина. — Но я не могу по-другому, совсем не могу… — блондин грустно улыбнулся, смотря на свои дрожащие руки, — я ведь и правда виноват в смерти отца. И то, какой стала мать, это тоже моя вина. Я долго не мог пережить её отъезд, а тишина в доме ещё больше нагнетала…а когда она вышла замуж и осталась в Фонтейне, я тогда совсем занемог, ха-ха-ха… — Зато я встретил тебя в то время, — нервно хихикнул Кавех, оперевшись о ладонь и взглянув на аль-Хайтама, после чего продолжил свой монолог, — на самом деле, тогда ты прямо скрасил мою жизнь. Но это только поначалу, а жаль. — Хайтам на этих словах совсем поник, — если бы ты был немного более похожим на меня, то я бы никогда в жизни другого друга не нашел бы себе, да и сейчас, на самом деле, тоже не нашел. Никого не осталось, кто мог бы понять меня, а так хочется… Но я понимаю их, кому захочется общаться с кем-то вроде меня? Семеро, что-то я тут разнылся, — Кавех замолкает, рубиновые глаза вновь тускнеют. — Кавех, ты не изменился. — Чего? — Остался все таким же наивным и добрым простаком, — секретарь Академии поспешно избавился от мягкости в голосе, вернув саркастичный тон. — Ты издеваешься?! — восклицает архитектор, почему-то не в состоянии сдержать улыбки. Вдруг в воздухе повисает тишина, парни молчат, не сводя глаз друг с друга. — Мне нравится, когда ты улыбаешься, — почти что шепчет аль-Хайтам, будто надеясь, что его не услышат. — Э…а? Так бывшие друзья болтают ещё несколько часов, правда, болтал и жаловался на все Кавех, а аль-Хайтам выступал слушателем. На часах было уже три двадцать, когда Кавех, слегка пошатываясь, крепко ухватился за руку Хайтама, чтобы не упасть с лестницы. Он все ещё бормотал что-то про долг, про Дори, замолчав лишь после того, как они вышли из таверны. Даже в темноте он сразу же посмотрел в ту сторону, где находится дом, в котором он когда-то жил с родителями, в котором он наблюдал за угасающей матерью, в котором он сам впадал в отчаяние. — Тебе удалось воплотить свои идеалы в жизнь? — и снова аль-Хайтам задаёт именно тот вопрос, на который меньше всего хочется отвечать. — Могу ли я пока оставить этот вопрос без ответа? — спрашивает Кавех, не отрывая взгляд от здания, что он когда-то называл своим домом. Но вместо ответа он получает руки, аккуратно отодвинувшие пряди, и губы, оставившие невесомый поцелуй где-то у виска. — Да, — чужая рука взяла руку Кавеха, — я готов подождать. — Подожди, ты… — пролепетал Кавех, прикоснувшись к виску, — ты что, придурок? — Поживешь у меня пока, — проигнорировал вопрос Хайтам, — не будешь же ты и дальше сидеть и пить целыми днями в таверне? — Ты меня бесишь, — архитектор вздохнул, выдернув руку из чужой и пошёл в сторону улицы, где находился нужное здание, — вообще-то, этот дом Академия выделила нам обоим. Аль-Хайтам лишь смотрит парню вслед, скрывая в темноте приподнятые уголки губ.

***

Проживание с аль-Хайтамом, на самом деле, оказалось не таким уж и отвратительным, каким казалось сначала. Правда, Кавех, вспомнив о том, что сосед никогда не делал добрых дел просто так, мучился со своей совестью и первым заговорил о помощи по дому. В итоге…вся работа по хозяйству свалилась на него… Конечно, это его раздражает, но мысль о том, что Хайтам все же придерживается своих взглядов и принципов, заставляет его испытать легкое чувство ностальгии. Кавеха радует то, что в его постоянно меняющейся жизни что-то, точнее кто-то, остаётся неизменным. Ведь он и аль-Хайтам, являясь противоположностями, составляют две стороны одного зеркала, которое отражает сам мир.

И ему это определенно нравится.