В ночной электричке

Электричка скользит по путям в сторону Ленинграда, рассекая сгущающийся сумрак. В их вагоне что-то с освещением – еле-еле мерцает всего пара ламп – а потому они едут одни, не считая мужика, который устроился в дальнем конце и, походу, сразу заснул. Сам Миша ещё держится, хотя сознание потихоньку затягивает дымкой сонливости. Накануне они с Андрюхой допоздна сидели на чердаке и болтали обо всём на свете, не желая бездарно тратить последнюю ночь в деревне на сон, так что развозит их сразу, как загружаются с сумками в электричку. Сперва они ещё лениво обсуждают, что скоро возвращается от дальней родни Шурик, и можно будет возобновить репетиции, но вскоре разговор затихает сам собой. Уютное молчание окружает их будто большой мягкий кокон, один на двоих. Андрей пытается что-то чиркать в своей неизменной тетрадке, пока не стемнело окончательно, а Миша залипает в окно. Сначала вспоминает, какие им остановки надо проехать, потом принимается считать секунды между промелькнувшими столбами. Впрочем, это занятие тоже быстро надоедает, и он просто неторопливо гоняет в голове мысли ни о чём. Снаружи вагон стремительно окутывает чернильная темнота, которую лишь изредка прерывают яркие вспышки проносящихся мимо фонарей. Она манит и завораживает. Воображение услужливо дорисовывает, что в ней вполне может укрываться вся та нежить из Андрюхиных историй. Прижмись чуть ближе к стеклу – и проскользнёшь сквозь него прямиком в когтистые объятия, а если и убережёшься, мгла окутает со всех сторон и утянет в небытие. Сбоку наваливается что-то тяжёлое, вырывая Мишу из состояния транса, в которое он невольно успел погрузиться. Повернув голову, он видит уснувшего Андрея. Тот чуть сполз по сидению и теперь мирно сопит, устроившись на Мишкином плече. Его лица не видно, но за несколько недель ночёвки на соседних кроватях Миша успел выучить, каким спокойным, даже безмятежным Андрей выглядит во сне. Вечно подвижная мимика в кои-то веки ставится на паузу, и можно рассмотреть еле заметную родинку на щеке, и как забавно Андрей перебирает губами, если ему что-то снится. В такие моменты внутри отчего-то становится тепло-тепло, как бывает, когда видишь маленького щенка. Впрочем, эти наблюдения Миша держит при себе – Андрюха за такое сравнение наверняка отвесил бы затрещину. Потрёпанная тетрадка с вложенной в неё ручкой выскользнула из разжавшихся рук Андрея, и теперь опасно балансирует на острых коленках. Осторожно, чтобы не потревожить друга, Миша тянется к ней и успевает перехватить прежде, чем та упадёт на пол. Он раскрывает тетрадь и щурится, пытаясь рассмотреть хоть что-то. В слабом отблеске ламп удаётся разобрать лишь силуэт с вытянутым клювом, склонившийся над кроватью. Похоже, иллюстрация того, что Андрей разгонял во время их недавнего бдения. Андрюхин сколько-то там юродный дядька был по службе в Финляндии, и среди привезённого им затесался листок с картинками. На картинках были, как понял Миша, очеловеченные утки или типа того, и Андрей постоянно о них вдохновлённо трещал. Вот и вчера принялся вдумчиво рассуждать, могут ли они есть обычных, не говорящих уток, или это будет считаться уткоедством? утколюдоедством? людоуткоедством? Откровенно говоря Миха тогда не сильно вслушивался, тема ему успела надоесть, и он как-то засмотрелся на сосредоточенного Андрюху. А тот вдруг резко замолчал на полуслове, повернулся и с хитрым прищуром своим выдал: "А ты знал, что у селезней хуй похож на штопор? Прикинь как им трахаться должно быть неудобно!" Миха тогда вытаращился на него, а потом заржал так, что Князева бабка принялась стучать снизу метлой, чтобы они затихли уже. Вообще в этом весь Андрюха: придумает невообразимую дичь и потом выдаст её как будто так и надо, так что частенько разносит даже не от самих слов, а от этой подачи. Андрей, он... странный – в хорошем смысле. Его необузданное воображение на постоянке выдаёт нечто, оставляющее Мишу где-то между полным ахуем и совершеннейшим восторгом. С Андреем легко и страшно интересно, с самого начала так было. Не как с Шуриком, даже когда они в школе придумывали свою книгу. И не так, как он изображал перед Ленкой из параллельного класса. А как-то особенно, по-князевски. Если подумать, они знакомы уже считай год, а по ощущениям вообще целую вечность, и всё равно – недостаточно. Хочется залезть Андрюхе в черепушку и разобрать его мозг по клеточкам, понять, как же тот работает. Увидеть на подкорке этот его сказочный мир и понаблюдать, как в нём зарождаются все эти безумные истории. Хочется – и пусть это звучит странновато, но их погруженный в темноту вагон и так выпал из реальности и несётся в пустоте, где можно думать что угодно – переплестись с ним мыслями, склеиться накрепко, врасти друг в друга так, чтобы не разлепить ни за что, чтобы как один человек всё понимать и чувствовать. Хочется... Мише кажется, что он вот-вот дойдёт до чего-то важного, поймает ускользающую вечно мысль за хвост, но уставший мозг слишком неповоротлив для подобных трюков. Электричка слишком круто поворачивает, и их обоих заваливает в сторону. Миша осторожно придерживает Андрея, затем притягивает ближе и устраивает светлую голову поудобнее на собственном плече. Глубокий сон того, похоже, совсем не потревожили все эти телодвижения, и, поддаваясь его примеру, постепенно сдаётся и Миша. Накатывающая дремота становится всё настойчивей, а грань с явью – всё расплывчатей. Широко зевнув и аккуратно убрав тетрадь в сторону, Миша, наконец, прикрывает слипающиеся глаза и склоняет потяжелевшую голову на Андрееву растрёпанную макушку. Волосы под щекой пахнут чердачной пылью и дегтярным мылом, но всё равно на удивление мягкие. Это почему-то отзывается щемящей нежностью в Мишкином сердце, и, ведомый странным порывом, он чуть поворачивает лицо и неуклюже тыкается губами в непокорные вихры где-то ближе ко лбу. Он не уверен, что именно этот порыв значит, но прямо здесь и сейчас это ощущается совершенно правильно. Под ухом всё так же с присвистыванием сопит Андрюха, мерный стук колёс убаюкивает. Миша вновь притирается к пушистой макушке, и сон обволакивает его надёжным тёплым одеялом. Впереди ещё два часа дороги. Впереди ещё целая жизнь.