у меня на тебя есть особые планы

Утро наступило как-то совсем уж быстро. Солнечные лучи просачивались сквозь щель меж плотных штор, нагло устремляясь прямо на постель, а после в лицо спящего мужчины. Тот лишь скривил недовольную мину, отворачивая голову от назойливого света. Небритая трëхнедельная щетина неприятно колола щëку, тëмные волны волос лезли в глаза, нос и рот, пытаясь проникнуть куда угодно. Что ж, видимо, этот мир не любил Михаэля также, как Михаэль не любил его. Взаимность, чëрт еë раздери. Штокхаузен ненавидел утро всем сердцем. Кто, скажите, кто додумался создать эту ужасную прослойку между ночью и днëм?! Не знаете? Вот и Штокхаузен не знал. Просыпаться по противному звону будильника было сродни пытке, вставать с нагретой тëплой постели после нескольких дней в операционной – ещë хуже. В общем, Штокхаузен ненавидел утро. Если он спал один – а один он спал либо в кабинете, либо на стуле в операционной, либо когда Дима уезжал в командировки – было холодно, пусто, скучно и совсем одиноко. Засыпалось одному дольше, несмотря на мурчащий белый комок под боком, да и подъём был гораздо, гораздо тяжелее. Обычно немец если и вылезал из-под нагретого одеяла, то сразу не попадал ногами в тапки, вечно ругаясь на Мусю, которая как всегда утащила один из них куда-то в неизвестность, затем обязательно обо что-то спотыкался, ударялся, бился или падал. Ну, прямо как вчера, когда вышел без тапок на лестницу и кубарем слетел с последних ступенек, знакомясь с паркетом поближе. В течение сорока минут, пока Михаэль пытался встать и выровнять своё положение в пространстве, в квартире стоял мат-перемат на немецком, русском и даже английском. Интересно то, что мат был настолько искусный, яркий и выразительный, что многие соседи взяли на заметку пару-тройку выражений и словечек. Но всё-таки кое-что в этом времени суток он любил: например, просыпаться в крепких объятиях Димы, который храпел во сне, то и дело забавно морщась от попадающих в нос Штоковских волос, будь они неладны. Или просыпаться не от звона осточертевшего будильника, а от запаха свежего кофе и яичницы с немецкими колбасками с кухни. В такие моменты одеяло не тяготило, ноги сразу скользили в тапки, углы, стены и дверные косяки не казались машинами для убийств, хохочущими над бедным немцем. Такие пробуждения Шток любил, ценил и обожал всей душой. Приятно проснуться, осознавая, что дорогой человек уже приготовил завтрак, заварил кофе. Приятно было класть руки на Сеченовскую талию и целовать местечко стыка шеи и плеча спине, как бы желая доброго утра. Приятно было получать поцелуи в заросшие щëки и поедать чудесный завтрак, запивая буквально огненным кофе. Приятно было обнимать его в постели после завтрака: такого тëплого, мягкого и родного. А особенное удовольствие Штоку приносили рассказы Димы о новых изобретениях, модернизациях роботов и обновлениях систем Предприятия. Под эти рассказы немец очень хорошо засыпал, ибо не понимал практически ни единого слова, а тихий, глубокий голос Сеченова слишком убаюкивал. Так они и засыпали вновь: Штокхаузен утыкался в чужую шею, нагло обнимая руками и ногами, а Сеченов, усмехаясь про себя, так же обнимал, только нос его зарывался в маленький кудрявый хвостик на темечке возлюбленного. Муся же, накормленная досыта и раскемаренная, вытаптывала себе местечко на краю постели, сворачивалась калачиком и громко урчала. Идиллия, не иначе.

***

— Sheiße, Дима, мы же опоздаем! – прохрипел Михаэль, вцепляясь в чужие волосы крепкой хваткой. Через полтора часа они должны быть у подъезда, где их ожидал автомобиль. Была, по идее, назначена встреча в театре у Ласточкина, который все уши прожужжал о своей новой постановке, а Степан – простите, Стефан – умел добиться своего. В конце концов в тот вечер Шток вздохнул, пересчитал полученную сумму, окинул взглядом новеньких робо-балерин, обещался быть и уехал объявлять о планах начальству. Но, как бывает в девяносто девяти процентах случаев, у Дмитрия Сергеевича вдруг резко поменялись планы, и какой-то момент он повалил бедного немца, одетого только в расстëгнутые брюки и накинутую на плечи рубаху, на кровать и принялся активно зацеловывать и вылизывать его. Откуда-то снизу послышался смешок, а после кусачие поцелуи посыпались на разгорячëнную кожу груди. — У нас полно времени, – проговорил Сеченов, аккуратно обводя языком затвердевший сосок мужчины под ним. Немец чуть прогнулся в пояснице, буквально вдавливая сеченовскую голову себе в грудь, и закусил пальцы на левой руке. Этот гад точно знал, где у Штокхаузена самые интересные местечки расположены, и нагло этим знанием пользовался! Ещë и улыбается этот Дмитрий Сергеевич так хитрó-хитрó. Специально не разрывая зрительного контакта, он широко мазнул языком по груди, заставляя кудрявого отвести взгляд и сипло выдохнуть сквозь зубы. Левая рука русоволосого массировала вторую бусинку соска, опираясь локтем в жесткий матрас, а правая гуляла на внутренней стороне бëдер, заставляя бедного Штока извиваться, аки ужа на сковородке. — Т-твою мать, – булькнул брюнет, вдруг не сдерживая рычащего стона от того, как правильно Дима прикусил сосок. Кто бы мог подумать, что такая незначительная вещь, как соски, может быть настолько чувствительной. Ладно женщины, но у мужчин они по идее чуть ли не рудименты! Чужие пальцы отпустили второй комочек, сменяясь языком, а уже обе руки тем временем, чуть царапая живот, прошлись по внутренней стороне крепких бëдер, а затем и вовсе нагло стянули брюки вместе с чëрными боксëрами. Шток выпустил из зубов искусанные пальцы с тихим рыком, схватил Диму за голову и притянул к себе, впиваясь остервенелым поцелуем в чужие губы. Языки встретились, выясняя, за кем сегодня инициатива, руки немца прошлись по крепким плечам, огладили бока, от чего Сеченов заметно вздрогнул, а после сжали упругие ягодицы, заставляя старшего резко выдохнуть в чужие губы и привстать на руках. — Ложись на спину. — Что ты за-, – договорить русскому не дали, а лишь одним резким и сильным движением, обвив ногами за торс, уложили на лопатки. Дмитрий не смог сдержать хищной улыбки: всë-таки он обожал такого резкого, желающего своего Михаэля, который ехидно улыбался, усаживаясь на чужой груди и устраивая колени аккурат под подмышками любовника. Сеченов мощно выдохнул от тяжëлого тела на грудной клетке и невольно засмотрелся на него: волосы торчали во все стороны, зрачки буквально слились с радужкой, образовывая чëрную бездну, губы растянулись в хитром оскале, соски поблëскивали от слюны под солнечным светом. — Не отвлекайся, mein Herz, и открой рот, – он почувствовал крепкую хватку на бëдрах, а потому продвинулся ближе, буквально утыкаясь головкой члена в чужие губы и задирая верхнюю. Сеченов на такое заявление лишь ухмыльнулся и прошелся языком по кончику, чуть приподнимая голову для удобства. Реакция не заставила себя долго ждать: Шток облегчëнно выдохнул, упëрся ладонью на стык брюшной и грудной полостей любовника и начал тягуче-медленно покачивать бëдрами, тем самым немного облегчая задачу Диме. — Давно хотел так сделать, – проурчал Михаэль, вздрагивая всем телом от наглых лап, которые с силой сжали бледные ягодицы и бесцеремонно начали играться с входом в нутро. Сеченов двигал головой навстречу чужим бëдрам, вытворяя языком необъяснимые вещи, а его правая рука с силой прошлась по постели, ныряя под матрац и доставая тюбик вазелина. Всё-таки незаменимая вещь в хозяйстве: и раны залечит, и удовольствиям поможет. Зубы чуть сомкнулись на основании члена, отчего кудрявый зашипел, вновь насаживаясь уже на смазанные пальцы и пытаясь не разорваться от ощущений. Горячий, узкий и влажный рот так и манил вбиваться до упора, чувствуя, как борода и усы чуть царапают нежную плоть, а эти длинные, умелые пальцы, что потирали предстательную железу, заставляли насаживаться, чтобы получить больше. Больше удовольствия. Больше искр под зажмуренными веками. — Уже четыре. Сколько ещë сможешь принять? – игриво хохотнул старший, оставляя на чужих бëдрах острые поцелуи и укусы, уже указанными четырьмя пальцами растягивая любовника. Штокхаузен вдруг резко выгнулся под таким напором с двух сторон и с протяжным рычанием сквозь закушенные губы излился прямо на Димино лицо. Чëрт. — Не ожидал, товарищ Штокхаузен, – протянул Дмитрий Сергеевич, выходя из тела Михаэля и собирая пальцами сперму с лица, – что сможете кончить так... неожиданно. — Заткнись и давай заканчивать. У нас осталось полчаса, – прохрипел вышеназванный товарищ и, затянув любовника в грубый поцелуй, повалился на спину, заставляя русского нависнуть над собой. *** В полчаса они не управились. Дима перевертел бедного немца как только можно и нельзя, активно лез целоваться и абсолютно мешал нормально одеваться. Не выдержав, Шток нагло укусил любовника за нос, а после отвесил щелбан в высокий лоб. — Идëм же. – раздраженно проговорил немец, выходя из подъезда и садясь в автомобиль, – а то он мне весь мозг вынесет! Дмитрий Сергеевич на подобное заявление лишь усмехнулся и закрыл дверь, доставая пачку сигарет. Веселье только начинается.