Синдром плотоядного

Пронзительный свист разрезал тишину. Кедров содрогнулся, опуская голову и шипя от боли. За спиной раздался издевательский смех. Журналист хотел обернуться и посмотреть, наконец, в глаза своего мучителя, но не мог. Десятки длинных шёлковых лент крепко опутали его тело. Они бордовые, красные и рубиновые, совсем как кровь. Ещё один удар. Кнут вновь опускается на спину и оставляет ещё одну линию. Широкую, длинную и кровоточащую. Она так прекрасно сочетается с лентами на исполосованной бледной коже. Алексей вновь содрогается и вскидывает голову, сжимая в кулаки связанные руки. — Ну тише. Тише, милый, — голос за спиной подозрительно знаком. В голове вспышкой мелькает осознание. Андрей. Ещё один удар. Он намного сильнее всех прочих и жестче в разы. От него больнее всего, и шрам будет самый большой. Алексей и сам не слышал, как крик вырвался из его груди. Это был долгий, протяжный крик боли, медленно перетекающий в плач. Тихий, почти беззвучный. Могло бы показаться, что журналист просто склонил голову, как было после каждого удара, но дрожащие плечи выдавали его слёзы. Разумеется, он не слышал, как кто-то подошёл к нему со спины и положил руку на его горло. Андрей наклонился и ласково поцеловал Кедрова в спину, собирая губами кровь. Зацеловывая кровоточащие линии, он всё так же держал в руке кнут, алый от крови. — Ну что ты? Хороший мой, не плачь, — Гравицкий уткнулся лбом куда-то в шею Алексея. — Мне так плохо, когда ты плачешь. Журналист ему не верит. Андрей врёт. Он никогда не будет по-настоящему нежен и ласков. Он садист. Он ужасный и самовлюблённый садист, и всё, что он делает и говорит — блеф. Наплевать ему на чувства своей жертвы. И Кедров должен его ненавидеть, но… — Я не хочу, чтобы тебе было плохо, — слёзы всё так же текут из его глаз, но это уже машинально. Лёша буквально кожей почувствовал улыбку психиатра. О пол что-то глухо ударилось. Кнут. Рука Андрея с горла сползла на плечо. Второй рукой он ласково и осторожно обнял мужчину за талию. Журналист сильнее, насколько это было возможно, прижался к груди Гравицкого, игнорируя боль. Чувствуя приятный жар его тела. Это стало последней каплей. — Я люблю тебя, — голос дрожит, и Кедров понимает, что сломался. В который раз. …Журналист распахнул глаза, и слёзы потекли по его щекам. Именно после аварии ему начали сниться эти странные сны, так сильно похожие на реальность. Около года назад Алексей возвращался домой после дня рождения сестры. Была ночь. Декабрь, снег, на трассе гололёд. Ника упрашивала брата остаться у неё до утра, дабы не ехать по темноте. Но Кедров отказался. И до дома не доехал. На очередном крутом повороте машину занесло и отбросило в кювет. Очнулся Алексей уже в больнице. В нос настойчиво лез запах медикаментов и спирта, а голова просто раскалывалась. Журналист осмотрелся и не смог вспомнить, как здесь оказался. Позднее ему поставили диагноз — ретроградная амнезия, развившаяся в результате сильной черепно-мозговой травмы. Из памяти буквально стёрлись последние три года его жизни. — Что с тобой? — отдалённо послышался обеспокоенный шепот. Кедров повернул голову. Андрей не спал. Он взволнованно смотрел на любимого, пытаясь понять причину его внезапного пробуждения. Алексей молча придвинулся к психиатру, устраиваясь поудобнее в тёплых объятиях. Нет, разумеется, это всего лишь сон. Просто кошмарный сон. Андрей никогда бы не стал издеваться над ним. Он не садист, он ласковый и нежный. Он очень любит Кедрова и совершенно точно никогда не сделает ему больно. — Хороший мой, что случилось? — Гравицкий ласково погладил мужа по волосам и поцеловал в висок. — Кошмар, — тихо, на выдохе ответил тот. — Мне снова приснилось, что ты мучаешь меня. В этот раз ты всю мою спину исполосовал хлыстом. Андрей вздохнул и сильнее прижал Алёшу к себе. Эти кошмары казались Гравицкому поистине жуткими. Они превращали Кедрова в невротика, делали его подозрительным и встревоженным. А ведь раньше он был ярким и весёлым молодым человеком. Вокруг него постоянно вились привлекательные юноши и девушки, готовые сделать всё, что скажет предмет их обожания. Но из всех этих людей он выбрал того, кого действительно любил, — Андрея. — Принести тебе воды? — шёпотом спросил Гравицкий, напряжённо слушая хриплое дыхание. — Да, — отозвался журналист и, кашлянув, вытер с глаз выступившую влагу. Андрей встал с постели и отправился на кухню. Они жили в огромном двухэтажном коттедже, расположенном в живописном местечке «Лисий нос», под Петербургом. Кухня, совмещённая со столовой, располагалась на первом этаже. Гравицкий спустился по лестнице и, шлёпая босыми ногами по холодному кафелю, подошёл к барной стойке. Достав с верхней полки валерьянку, которая давно уже поселилась в их аптечке в огромном количестве, психиатр налил в стакан холодную воду из графина. Накапывая в воду жидкость, источающую травянистый запах, Андрей почувствовал на своих плечах чьи-то прохладные, нежные ладони. Шею обожгло тёплое дыхание, и чьи-то горячие губы начали ласково зацеловывать выпирающий седьмой позвонок. Гравицкий чуть откинул голову и выдохнул. — Алёш, — ласково прошептал он, вплетая пальцы в густые русые волосы мужчины. — А ты чего вскочил? Журналист, выгнув шею, провёл носом по острой линии челюсти и прошептал, нежно касаясь губами шеи: — Вдруг так страшно стало без тебя, — он медленно отстранился от мужа и легко запрыгнул на стол за его спиной. — Тревожно. И холодно. — Холодно? — Гравицкий развернулся. Его взору предстало соблазнительное зрелище. Алексей сидел, согнув ногу в колене. Его чуть загорелая кожа, едва прикрытая лёгким халатом, выразительно сочеталась с тёмной столешницей. Когда Кедров резко выгнулся вперёд, белоснежная ткань соскользнула с плеч, позволяя Андрею полюбоваться россыпью едва заметных родинок на ключицах и груди. Его журналист был прекрасен. — Согреешь? — мужчина согнул ногу в колене и отвёл её в сторону. Кроме халата, на нём ничего не было. Повторного приглашения не потребовалось. Гравицкий приблизился к мужу, вставая между его разведённых ног, и приник к тёплым губам. Ответ последовал мгновенно — Алексей обнял Андрея за шею и вплёл пальцы в его волосы. Лаская язык Кедрова своим, психиатр блуждал ладонями по прекрасному телу. С трудом оторвавшись от любимых губ, он притянул мужа за бёдра ближе, укладывая его на стол. Андрей провёл кончиками пальцев по внутренней стороне бедра любимого и начал неспешно, мягко растягивать его. Алексей был очень чувствительным: он мотал головой из стороны в сторону, стонал и легко царапал короткими ногтями плечи мужа. Через несколько мгновений Андрей вытащил пальцы и приставил текущий член к растянутому анусу. Начал проникновение. Кедров задрожал и приоткрыл рот, устремляя взгляд в потолок. Гравицкий не торопился, был нежен, входя буквально по миллиметру и параллельно с этим зацеловывая шею журналиста. Войдя целиком, психиатр хрипло застонал и уткнулся носом в шею любимого. Принялся делать длинные, медленные толчки. Он двигался плавно, стремясь доставить максимальное удовольствие и себе, и мужу. И ему — в первую очередь. Андрей коснулся губами виска Алексея, зарываясь носом в его волосы. Они, как всегда, пахли шампунем и совсем немного парфюмом. Это был свежий, немного резкий и сладковатый аромат, который с каждым нанесением раскрывался по-разному. Гравицкий подарил мужу этот парфюм на его прошлый день рождения, два месяца назад, и сам не заметил, как почти все вещи Лёши, да и сам Кедров, буквально пропитались этим ароматом. Журналист вздрагивал на каждый толчок и протяжно стонал, водя ладонями по напряжённым плечам Гравицкого. Тот чуть ускорился, делая ритмичные, более глубокие толчки, желая как можно лучше, каждой клеточкой тела прочувствовать мужа. В какой-то момент тот замер и, сильно сжав плечи Андрея, кончил, пачкая семенем и себя, и его. Гравицкий уткнулся лбом в плечо Алексея и, тихо зарычав, обильно излился в любимого, продолжая двигаться в нем. Через несколько мгновений Андрей нашёл руку мужа, безвольно свисающую со стола, и сплёл свои пальцы с его.

***

Кедров проснулся достаточно бодрым. Открыв глаза, он несколько мгновений понежился в тёплой постели и, встав, направился в душ. Через полчаса он уже спускался вниз, чувствуя давящую боль. За последние полгода она стала почти что нормальным явлением. Будучи одним из последствий черепно-мозговой травмы, боль то утихала, то усиливалась, но никогда не оставляла полностью. Стоит отметить, что по утрам её вспышки были особенно сильными. Утихомирить её хотя бы на несколько часов журналисту помогали таблетки. И вот теперь мужчина хотел сделать только две вещи: добраться до заветной баночки и найти Гравицкого. В такое время он обычно готовит кофе. Кедрову хотелось спросить у него о природе своих ночных кошмаров, сильно беспокоящих их обоих. В гостиной был включен телевизор. Голос ведущей вещал о новостях региона. Андрей, как и предполагал Алексей, находился на кухне и готовил себе кофе. Он был облачён в белую рубашку с закатанными рукавами и узкие чёрные брюки, подчёркивающие стройные ноги. Свободно, но по-деловому. Стильно. Как всегда. Заметив любимого, психиатр развернулся и посмотрел ему в глаза. — Доброе утро. Как ты себя чувствуешь? — Лучше, — ответил журналист, подходя к мужу и кладя подбородок на его плечо. — Но голова болит. — Ничего страшного, сейчас исправим. Гравицкий чуть повернул голову и достал с полки небольшую стеклянную баночку. Открыв её, дал Алексею одну таблетку. Тот послушно принял лекарство и сделал глоток воды, любезно налитой Андреем в стакан. — Что ты помнишь из вчерашнего дня? — спросил психиатр и нежно погладил любимого по волосам. — Я не уверен, что это было вчера, — чуть улыбнулся Кедров. — Мы были у моего врача, Юрия Николаевича, он просмотрел мои анализы и сказал, что динамика положительная. Назначил встречу на следующую среду, потому что нельзя исключать возможности внезапного появления проблем с кратковременной памятью. После мы вернулись домой, и ты приготовил шикарный ужин. — Нет у тебя никаких проблем с кратковременной памятью, — с теплотой произнёс Гравицкий и поцеловал мужа в лоб. — Умница мой. — Послушай, а могут мои таблетки влиять на мои сны? Алексей принимал ряд нейропротекторных препаратов. Их действие было направлено на улучшение высшей психической деятельности, блокаду воспалительных реакций и повышение устойчивости головного мозга к гипоксии. Но все эти препараты влияли на сон исключительно в положительном ключе и должны были способствовать его нормализации. Ещё были обезболивающие. Те, которые он принимал сейчас, никак не могли способствовать ночным кошмарам. Наоборот, при приёме этих таблеток пациентам вообще ничего не снилось. В первую неделю после аварии, когда Кедров находился в больнице, ему давали опиоиды короткого действия, но они быстро выводились из организма и до полугода их эффект точно не длился. — Нет, мой хороший, не могут, — Андрей прижался губами к виску журналиста. И улыбнулся, почувствовав, как Лёша прикрыл глаза — его длинные ресницы скользнули по щеке брюнета. — Я посмотрю сегодня, что может влиять. Постараюсь, по крайней мере. — Хорошо, — отозвался Алексей и отстранился от мужа. — Ты сегодня надолго? — Четыре приёма всего. И надо на ТО съездить. Гравицкий подошёл к зеркалу и поправил ворот белоснежной рубашки. Он очень редко носил футболки, отдавая предпочтения каким-нибудь лёгким сорочкам и рубашкам. Даже дома. Выглядело это несколько старомодно, но очень красиво и соблазнительно. И Кедрову безумно нравилось. — К ужину буду дома, — Андрей вернулся к мужу и быстро поцеловал его в губы. — Не скучай тут без меня. Взяв ключи с полки и подхватив свой дипломат, психиатр вышел из дома и направился по каменной дорожке к машине. Алексей долго смотрел ему вслед, а потом перевел взгляд на экран телевизора. Шел экстренный выпуск. — Сегодня утром на Васильевском острове, недалеко от Ростральных колонн, было найдено тело молодого человека. Личность не установлена. Труп был изуродован и практически полностью обескровлен. Напомним, что неделю назад было совершено схожее по почерку, уже третье, убийство, что позволяет нам полагать, что в городе орудует серийный убийца. Полиция комментариев не даёт. Ведётся следствие, — девушка-ведущая повернула голову. — А теперь к другим новостям. Дальше Кедров смотреть не стал.