Костерок

Пусть у Кида и достаточно дерьмовый характер - он сам об этом знает, да и Киллер не забывает об этом напоминать то словом, то просто внимательным взглядом и поднятой бровью, но он не дерьмовый человек, нет. Ну. Почти. Кид кричит, ругается. Возможно, у него есть комплексы сбежавшего от тираническх родителей. Он не признается и не расскажет. Но у него все-таки есть честь! Он не залупнется на покинутых обнищавших детей, не украдет еду у больных стариков. Он сам видел, был свидетелем такого бесчинства, наблюдал, как на его глазах умирают от голода и обезвоживания. Не хочет повторения подобной картины. Они вдвоем тогда забрели в какую-то даль, на пути им не попадалось ни одного человека, ни одного путника или местного, не было ни ранчо, да даже диких койотов не было! Запасы еды подошли к концу, благо, вода в реках была пресная, пусть и невкусная, но ей можно было запастись, чтобы не сдохнуть. Их кони были грязными и уже порядком уставшими, пусть Кид и Киллер их особо не загоняли, но им явно хотелось хотя бы сутки лениво попастись. Тогда на их пути встретилась небольшая деревня. Первыми они увидели мелких пацанов, бегающих с какими-то мечами, весело тащащими их за собой. Не то, чтобы совсем дикая картина, но окровавленные мечи в руках у детей никогда не вызывают первого положительного впечатления. - О! Путники! - воскликнула ребятня и, бросив мечи, побежала к ним, принимаясь бегать вокруг. Кид сразу же начал злиться. - Эй, вы, мелочь! Не пугайте лошадей, затопчут! - рыкнул он зло. Те лишь рассмеялись и направили их к деревне, рассказав, как туда пройти. У Кида и Киллера не было выхода, нужна была еда, благо, деньги у них еще были, и направились по указанию мальчишек. Деревня оказалась обычной, старики сидели на скамейках, ехидно ухмылялись и шептались, в конюшню тащили сено, откуда-то слышались ноты народного инструмента, а в салуне гудело несколько здравых пьяных мужиков. Дело был под вечер, им показали, куда можно поставить коней, они наконец-то поели и впервые чуть ли не за месяц заснули на кроватях, а не на голой земле. Пробуждение было… особенным, так сказать. Кид проморгался, когда яркое солнце начало слепить глаза и чуть не задохнулся в ужасе. Его руки и ноги были привязаны к какой-то каменной холодной плите, а перед ним танцевали вокруг огромного костра местные. Гулко над ухом звучали барабаны, со всех сторон раздавались радостные крики и смех. Но ему было совсем не смешно. - Эй, вы, отпустите меня! Что происходит? - Киллера он не наблюдал вокруг себя, и это тоже приносило свою лепту в уже начинающуюся панику. На него обратили внимание только для того, чтобы с еще более радостными лицами пуститься в пляс, но так и продолжали игнорировать его крики. Сам Кид не мог вырваться, веревка была туго привязана к запястьям, от чего он был беспомощен, а первая кровь от трения пошла почти сразу. Это ничуть его не останавливало, но он чувствовал себя трепыхающимся зверьком в зубах у хищника. Люди остановились, замерли в одно мгновение, все стихло. Кид мог только рычать, когда к нему подошел какой-то мужчина и начал декламировать остальным что-то на своем языке, после возводя руки к небу. В следующий момент он начал чувствовать лишь боль. Крик замер в горле, в голове было пусто, лишь одна мысль: “Мне отрубили руку”. Тот самый мужчина, словно это нормально, в порядке вещей, забрал руку, висящую на веревке обрубком, и приподнял ее к небу, от чего все зрители захлопали. Раздались выстрелы. Кид не знал, кто это, что это, но мужчина перед ним упал навзничь. Большинство людей бросилось врассыпную. Следующее, что он понимает это: - Прости, Кид, - сказанное Киллером, и черт, он так рад его видеть, но потом он снова чувствует боль, из глаз льются слезы, он задыхается, его словно жарят в котле с маслом. На выезде из этой деревни, Кид, уже сидя на своем коне, скачет позади Киллера и его взгляд выцепляет какую-то ткань на фоне оранжевых гор. Он отворачивается от отвратительного зрелища. Снятых скальпов с людей он еще не наблюдал.