Магазин, не закрывающийся в полночь

      Капли дождя монотонно стучали по карнизам, крышам, вывескам — одним словом, по всему, до чего только могли дотянуться, как если бы это вздумалось капризному ребенку, решившему во что бы то ни стало вырасти известным барабанщиком. Сырость и ночная прохлада заползали в щели между оконными рамами, и горожане плотнее задергивали шторы. Им, гревшимся в уютных кухнях за чашкой какао или чая или в гостиных, где на диванах были разложены мягкие пледы, затягивавшие в свои объятия не хуже зыбучих песков, в последнюю очередь хотелось лицезреть мрачную картину осеннего ливня и предаваться тоске по минувшим солнечным денькам. Так, практически никто из них не видел темную фигуру, обладатель которой торопливо и целенаправленно шагал куда-то, держа над головой вчерашний выпуск газеты и стараясь следить за тем, чтобы размокшая бумага не соприкасалась с кожей. В обратном случае на его лысине расцвело бы черно-белое изображение женщины-политика, с трибуны жаловавшейся на отнюдь не радужную перспективу наступления валютного кризиса.       Впрочем, если бы этому человеку повстречался другой сумасшедший, рискнувший выбраться из теплого гнездышка, то последний предпочел бы перейти на противоположную сторону улицы, даже если бы там разлилась глубокая лужа. Вид у него был довольно мрачный — по-своему зловещий. Крупные черты лица в сочетании с длинным черным пальто, на фоне которого круги под глазами становились еще заметнее, делали его похожим на вышибалу. К тому же далеко не всякий, кто провел под проливным дождем больше пяти минут, отличался особенной доброжелательностью и готовностью к светской беседе, даже если в повседневной жизни его фотографию можно было поместить в детский учебник, чтобы проиллюстрировать значение слова «благопристойность».       — Будь проклят этот ливень, — пробормотал мужчина, когда ветер бросил ему в лицо каскад крупных капель.       Сегодня вечером, приехав в город, он планировал пересечься с хорошим знакомым, чтобы напомнить ему о старом долге, но тот, видимо, прознал о его прибытии и вовремя залег на дно. С одной стороны, он поступил правильно — с Фестером Аддамсом шутить не следовало, но, с другой, если раньше Фестер был настроен на мирный лад, то теперь испытывал подкупающее желание отправить прежнего подельника прямиком на тот свет.       Как назло, в пути поезд задержался, поэтому большинство магазинчиков, пабов и иных мест, где можно было бы переждать непогоду и высохнуть, успели закрыться. В поисках мотеля или такси Фестер прошел уже несколько кварталов, однако лишь промок еще сильнее и разозлился. Он настолько погрузился в себя, ругая и дождь, и владельцев заведений с безжизненно потухшими вывесками, мелькавшими слева и справа от него, что не сразу заметил впереди ядовито-зеленое сияние, лившееся изнутри расположенной в конце улицы лавки с нечитаемой в ночной темноте табличкой над входом. А когда все же разглядел его, протерев глаза, то прибавил шагу в надежде, что к его появлению на пороге в такой час отнесутся с пониманием.       Когда Фестер толкнул дверь, вместо характерного звона колокольчиков раздалось грозное уханье. Инстинктивно вжав голову в плечи, отчего со стороны могло показаться, что она в принципе к ним приросла, он посмотрел наверх и увидел, что над порогом было закреплено чучело совы, от которого к косяку вел шнурок, натягивавшийся, когда покупатели заходили внутрь. Стеклянные глаза птицы отражали тусклый свет расположенных по периметру магазинчика ламп, и это придавало ей едва ли не одушевленный вид. Впрочем, Фестеру было все равно, куда его занесла нелегкая, главное — здесь было сухо и натоплено.       Оглядевшись, он сначала не понял, что за товар расставлен на полках и стеллажах, занимавших львиную долю свободного пространства. Складывалось впечатление, что по лавке пронесся ураган, потому что в расположении выставленных на продажу вещей не было никакой систематики — разнородные и повсеместно нагроможденные друг на друга, они напоминали развалы никому не нужной утвари на провинциальной барахолке. Вдобавок в глаза Фестеру не бросилось ни одного чека или карточки с наименованием фирмы или хотя бы с информацией о предназначении изделий. Они лишь слабо поблескивали в полумраке и будто заманивали вглубь помещения, где, присмотревшись, Фестер различил очертания продавца — девушки, которая стояла за кассой так неподвижно, словно сама являлась товарной единицей.       — Рады видеть вас в магазине колдовских инструментов и эзотерических аксессуаров, — произнесла она, когда он зашагал между стеллажами, комкая в руках мокрую газету и пытаясь придумать, куда бы ее за ненадобностью деть.       Голос у девушки был от природы низкий, но звучал бы довольно приятно, если бы она целенаправленно не старалась сделать его еще глуше — под стать мрачному смыслу, вкладываемому в слова. Фестер решил бы, что расслышал сказанное ею неправильно, если бы она к тому же не выглядела как сошедшая со страниц средневековой книги о магии, но подверженная современным модным тенденциям ведьма. Выкрашенные в черный цвет волосы ниспадали на плечи, вместо сережек в ушах висели на металлических колечках два светившихся бледно-желтым кристалла, маникюр невольно вызывал ассоциацию с когтями хищной птицы, а глаза были густо подведены, из-за чего взгляд казался глубоким и пронзительным.       — Меня зовут Найва, и я могу помочь вам определиться с товаром. Какой обряд желаете провести? Или ищете ингредиенты для зелья? — спросила она, а затем, подождав около десяти секунд и не встретив особенного энтузиазма со стороны Фестера, продолжила: — Все для действенных проклятий — на стеллаже слева. Если приобретаете больше пяти предметов, вам на руки выдается купон на следующую бесплатную покупку. Только мало кто приходит почему-то… Также можем предложить лучшие в Америке яды. К примеру, эссенция мышьяка, белладонны и экстракта бледных погадок — головокружительная вещь. Кроме того…       — Нет-нет, подождите, — Фестер поспешил перебить Найву, пока она, воодушевившись, не успела пройтись по всему ассортименту лавки. — По правде сказать, мне ничего у вас не нужно. Я лишь хотел бы задержаться здесь на несколько минут. Возможно, дождь немного утихнет, и тогда…       — Купите зонт, — с едкой любезностью предложила Найва, кивнув на стойку рядом с кассой, откуда выглядывали ручки причудливой формы. Первая была выполнена в виде кулака тролля, вторая, если держать зонт в раскрытом состоянии, плотно обвивалась вокруг запястья владельца и заканчивалась змеиной головой, третья представляла собой продолговатый череп, а четвертая…       Фестер предпочел вернуться к разговору с Найвой и не гадать, какому существу могли бы принадлежать гениталии подобного размера.       — К несчастью, меня это уже не спасет, — хмыкнул он и демонстративно окинул взором промокшее пальто.       — Боюсь, мне придется настаивать, — слегка разочарованно протянула Найва, искривив губы, а потом покосилась куда-то вбок. — В противном случае ваше дальнейшее пребывание здесь нецелесообразно. А Роберт непреклонен.       Проследив траекторию ее взгляда, Фестер увидел мелко зарешеченное окошко в приоткрытой двери, находившейся неподалеку от кассы. В подсобке, куда она вела, негромко, практически беззвучно работал телевизор, по которому крутили недавно поступивший в прокат фильм ужасов, и часть экрана загораживала от покупателей широкоплечая мужская фигура, очевидно, принадлежавшая охраннику. Его голова находилась на достаточно высоком уровне, и Фестер поймал себя на мысли, что не хочет проверять, какого роста окажется этот человек, когда разогнется. Однако и перспектива снова выходить на улицу, в объятия промозглой ночи, его не прельщала, поэтому выбор представлялся безальтернативным.       — Что ж, давайте посмотрим, что у вас есть… — пробормотал Фестер, и Найва, одарив его жутковатой улыбкой, выскользнула из-за стойки, после чего проследовала за ним к ближайшему стеллажу.       В первую очередь Фестер, старательно растягивая время, изучил коллекцию восковых свечей, занимавших две верхние полки. Чего здесь только не было: столбовые свечи всевозможных цветов, свечи в стеклянных сосудах, травяные и фигурные свечи, отлитые в форме голов демонов, человеческих пальцев — Фестер даже подумал, не купить ли парочку для племянницы Уэнсдей, чтобы она зажигала их, когда собиралась позлить Вещь, — и волшебных палочек, а также разнообразные молитвенные свечи, вряд ли предназначавшиеся для служб в городских церквях. Ярусом ниже располагались колоды карт Таро и гадательные скатерти с вышивкой в виде зодиакального круга и звездного неба. С ними соседствовали игральные кости, имевшие семь, двенадцать, шестнадцать граней с вырезанными на них римскими цифрами или неизвестными Фестеру знаками. На нижней полке в несколько куч были свалены браслеты, кольца и кулоны, причем, наклонившись, Фестер отметил, что двух одинаковых среди них не встречается.       Распрямившись и с досадой поморщившись, когда к спине неприятно прилипла ткань пуловера, он перешел к следующему стеллажу — куда более свободному по сравнению с предыдущим. На центральной полке размещалось всего три предмета. Но вот какой из них был самым странным, Фестер определиться не смог.       — Для чего это? — поинтересовался он, указывая на чашу, установленную на обитой темным бархатом подставке и выглядевшую довольно старой. Глиняная и во многих местах облупившаяся, она еще хранила следы орнамента, давным-давно нанесенного на ее стенки краской цвета охры. Фестер разглядел очертания не то коня, не то быка, запряженного в колесницу, на которой восседала женщина с арфой.       — О-о, — протянула Найва, соединив ладони и слегка покачиваясь из стороны в сторону, словно в благоговейном трепете, — это уникальная вещь. Сама Медея растирала в ней травы и коренья, чтобы приготовить для Ясона зелье, которое сделало бы его неуязвимым для вражеских клинков!       — А это? — Фестер протянул руку к высокому и тонкому, будто античная колонна, гипсовому постаменту, который венчал прозрачный шарик глаза с причудливо вытянутым, как у кошки, зрачком и яркой радужкой.       — Не троньте! — Найва понизила голос, и он зазвучал угрожающе, едва ли не превратившись в змеиное шипение. — Если смертный прикоснется к глазу тибетского сфинкса, он лопнет, а человек будет обречен на вечные муки — и до гроба, и после, поэтому даже смерть не принесет ему облегчения.       — Бывал я в Тибете… — угрюмо проворчал Фестер, вспоминая времена заключения в монастыре. — Правда сфинксов не видел.       — Еще бы, — с долей превосходства, точно опытный профессор, разговаривающий с молодым студентом, усмехнулась Найва. — Их истребили много лет назад, когда египтяне только-только заложили фундаменты пирамид, а шумерская цивилизация начала близиться к своему закату. О, как люди были счастливы избавиться от этих существ, одновременно прекрасных и смертоносных, и заменить их каменными идолами! — она сделала драматическую паузу, и Фестер воспользовался случаем прервать ее вдохновенную речь.       — В таком случае как этот глаз оказался здесь, если он должен был пройти через сотни рук?       — Вы забываете, в каком месте находитесь, — Найва вздохнула и многозначительно посмотрела на изображение в виде котла, накрытого широкополой ведьминской шляпой, которое украшало стойку с кассовым аппаратом.       — Как же, как же… — хохотнул Фестер и взмахнул рукой, недвусмысленно вкладывая в пренебрежительный жест свое отношение к тому, что он услышал. С рукава сорвались две капли и, поочередно прочертив в воздухе практически ровные дуги, шлепнулись на крайнюю из гадательных скатертей. И Найва, и сам Фестер, проследив за их полетом, заметно стушевались. — А… А вот это можно потрогать? — он указал на последний предмет на полке — раскрытую деревянную шкатулку, по крышке которой вилась замысловатая вязь резьбы, а внутри лежало… человеческое ухо. Самое обыкновенное, средних размеров, правда чересчур бледное и, несмотря на отсутствие емкости со спиртом или формалином, без всяких признаков разложения.       — Не советую, — критически нахмурилась Найва. — Конечно, оно не укусит вас и не ударит молнией, но ходят слухи, что это ухо некогда принадлежало могущественному чародею, а сейчас неразрывно связано со вторым, тоже отрезанным. И если затаить дыхание и подождать, то можно различить звуки, которые наполняют то место, где оно хранится.       — Неужели кто-то пробовал? — полюбопытствовал Фестер. Он поправил пальто, и очередная крупная капля, собравшаяся на воротнике, просочилась через ткань пуловера и прочертила холодную влажную дорожку параллельно его позвоночнику, заставив поежиться и, не сдержавшись, чихнуть.       Найва неожиданно сменила гнев на милость и окинула его сочувствующим взглядом.       — Вы так совсем разболеетесь, — вздохнула она и, с минуту поколебавшись, поманила Фестера в подсобку. — Идемте, сделаю вам горячий чай.       — А как же..? — удивился тот, кивком указав на силуэт Андреса, по-прежнему не отвлекавшегося от просмотра фильма.       — Ах, это… — хмыкнула Найва, а затем вдруг подхватила с подставки драгоценный глаз и ловко запустила им в полумрак, где раздался негромкий удар, после чего на пол с характерным шуршанием упал широкий лист картона, контуры которого повторяли очертания мужского бюста в натуральную величину, и в угол, подскакивая, укатилось что-то прорезиненное. — Роберт хороший, конечно, но думаю, мы его потесним, — она хитро улыбнулась Фестеру, после чего повернулась к нему спиной и оттого уже не видела, как он, немного ошарашенный, оправляется от увиденного и обводит лавку торжествующим взглядом человека, который, узнав чужой секрет, с надменностью смотрит на тех, кому с помощью бутафорских артефактов и неправдоподобных историй пускают пыль в глаза.       Впрочем, если бы Найва все же заметила его мимолетное самодовольство, то оно лишь заставило бы ее усмехнуться, потому что, помогая ей с приготовлением импровизированного ужина на двоих, Фестер не слышал, как из шкатулки с ухом, которую Найва предусмотрительно заперла старинным ключом, раздались приглушенные нотки хриплого злорадного хохота.