Прости, пожалуйста...

Веки опускаются медленно сами собой, тело двигаться не в состоянии более, силы последние утекают медленно, подобно потоку глубокой реки. Хайтам пытается удержать остатки их, понимает, что попытки тщетны. И всё же каждый организм устроен так, чтобы на пороге смерти тянуть руки к свету жизни. С каждой секундой он происходящее всё меньше понимает, чувства пеплом обращаются, по ветру развеиваются. Даже крепкий хват чужих пальцев ощущается как что-то незначительное, но такое горячее. Неужели знакомые касания всегда такими были? Вряд ли. И голос, что обычно звучит громче утреннего будильника, сейчас кажется таким приглушённым, отдалённым. Так забавно. С последним вздохом душа тело покидает. Аль-Хайтам больше никогда не будет принадлежать этому миру.

Кавех не может смириться с этим. Шок - первое, что испытывает архитектор, ведь никогда он не думал о том, что их расставание будет таким. Он представлял картины, когда раздаст долги и соберёт вещи, покажет несносному секретарю, на что способен. Хайтам стоял бы с ликом равнодушным, а блондин язвил задорно, цену себе набивая, не забывая жалобами на ужасный характер сожителя бросаться. Но всё случилось не так. Крепкое тело в руках холодеет, дыхание сходит на нет. Так не должно быть. — А-аль-Хайтам! Вставай, ну же... Ты, упрямый идиот, простынешь ведь, земля холодная. Я не дотащу тебя до дома! — говорит он в тоне привычном, с претензией, не хочет принимать худшего расклада, отрицает его полностью. По спине ворох холодных мурашек проходит. Руки живут собственной жизнью, трясут за плечи тело младшего, будто это поможет его в чувство привести. — Не говори, что ты уснул прямо здесь, твоя лень не знает границ! Завтра важное совещание, как ты собираешься туда идти с больной спиной и шеей, если отлежишь их здесь? Снова ведёшь себя как полный придурок! Чего ты этим добиваешься?! Прекрати показывать свой дурной характер! — эмоций фонтан через край бьёт, Кавех рычит злобно, хмурится. Настолько силён его гнев, что архитектор не замечает, как щёки жжёт влага солёная, как она застилает взор, заставляя картину плыть. Капли крупные падают на лицо чужое, как всегда бесстрастное. Безжизненное. На нем никогда больше не появится самодовольная улыбка. Но так не должно быть. Что же делать? Как исправить? Хайтам ведь был так добр... Не оставил в беде, когда у старшего не осталось ничего. Всегда замечал его состояние, видел реальное положение дел лучше кого-либо другого, даже лучше самого архитектора. И даже когда они вздорили, на самом деле...на самом деле это не у Хайтама был дурной характер. Секретарь всего лишь не изменял себе, продолжал говорить реальное положение дел, пытался открыть глаза второму гению. А что Кавех? Он просто хотел от этого сбежать. Не хотел слышать правду, ведь в то время казалось, что именно реальность ранит больше всего на свете. Как он ошибался, чёрт возьми. Снова оплошал. Пальцы тонкие накрывают ледяную щёку - она ещё мягкая - подушечка большого по губам проводит, подбородку. На лице Кавеха появляется нежная улыбка, как трудно её держать на дрожащих губах. — Прости, я немного погорячился. Т-ты...ты...был прав, Аль-Хайтам. Ты всегда был прав. У тебя вовсе не дурной характер. Ты хорош таким, какой есть. — голос тише стал не несколько тонов, он говорил в той манере, в какой принято плачущее дитя успокаивать. Быть может, если он уступит, всё это окажется жестоким розыгрышом? Кавех на это надеется, не хочет исключать такой возможности. Тело его трясёт, так сильно, что труп в объятия заключить приходится, вдруг тот исчезнет подобно остаткам души? — Прости, пожалуйста.. Я сделаю всё, что пожелаешь. Я буду прислушиваться чаще. Умоляю, прости. Прости меня, Аль-Хайтам, прости. — он больше не может всхлипы сдерживать, взахлёб рыдает, комкая пальцами ткань злёную. Осознание неизбежного в тиски сжимает мозг, вбивает один гвоздь за другим. При каждом ударе молотка о шляпку слышится чёткое "он мёртв". Как это мерзко. Ощущение, словно монстр костлявыми фалангами грудину разламывает живьём, сердце раздавливает нещадно, снова и снова в ошмётках копается, рвёт на более мелкие части их, в кашу превращая. Боль ядом растекается по венам, дышать становится труднее. Блондин елозит лицом по плечу старого друга, продолжая говорить что-то не членораздельное. Но сколько бы Кавех не кричал, всё бестолку. Счёт времени потерян, архитектор не знает, как долго бесновался, но тело Хайтама уже начало коченеть. Нужно его отнести. В тот момент, кажется, Кавех потерял собственные ощущения, будто робот поднял тело сожителя, побрёл медленно в больницу. Этого не должно было произойти. Не должно. Но случилось.