распустились цветы на твоей голове

***

У Петрова глаза — болотистая зелень. И чем чаще его радовать, тем яснее будет отражаться вокруг зрачка еле заметное золотистое кольцо. Особенно ярко светилось лицо, стоило подметить эту важную особенность. Чего греха таить, инженер — нарцисс, но старается вести себя адекватно. Да и от комплиментов всё же не отказывается. Ему нравится, когда Нечаев бережно держит его за руку и целует смачно-жадно в губы, перед тем, как отпустить на работу из машины. Тому, конечно, можно заходить на территорию предприятия, но слишком мелькать там тоже не стоило. Хотя вот в скором времени Сеченов обещался перевести инженера на Челомей. За особые заслуги и умную голову, естественно, а не за красивые глаза. За них, (хотя скорее за отличные параметры), скорее уж майору не прилетало лишнего за косяки. Он мог бы с лёгкостью покорить сердце женщины или даже мужчины, если бы не своеобразный «характер». Если можно так сказать про слишком уж активную нецензурную речь, грубоватые манеры и в целом средний интеллект. Но это никак не мешало инженеру его любить даже таким дурачком. Целовать аккуратно в щёку, когда он пытается приготовить ужин, ласково щипать за бока, когда во сне слишком громко храпит и слишком явно не вздыхать на каждый вопрос по поводу новых открытий. Иногда в последнем вопросе очень уж хотелось встряхнуться и превысить тон. Вот только поистине «ангельское терпение и доброта в отношении к соседям» останавливали. У Нечаева глаза лазурно-голубые, что в моменты гнева становились уже насыщенно сапфировыми. Сравнивая их с камнями, пусть даже и драгоценными, Виктор подразумевал еще и тяжёлую его сторону. Хотя глубоко внутри довольно хрупкую. Потому что заплакать он мог с особенно милых котят или очень торжественного марша по радио. Даже не хотелось вспоминать, как кое-кто прослезился практически незаметно, когда Сеченов вручил на день рождение поездку на двоих в санаторий. Нет, инженер, конечно, для приличия поворчал и, махнув рукой, уже собирался идти. А вот Сергей, вцепившись в руку начальства, чуть ли уже не хлюпал носом. И так редко выдавалось получить отпуск, а уж тем более хотя бы немного совпасть графиками даже на выходных. Да и уставали они по разному. Кому-то физически пахать, кому-то умственно. То мышцы дико ноют от боли и растяжений. То голова трещит от мигрени и глаза будто бы проваливаются внутрь черепа от слишком долгого сидения за монитором. Иногда даже гантели и злосчастная Груша для записей во сны приходили. Преследователи хреновы у заработавшихся трудоголиков.       — Зайдешь ко мне сегодня? Прокачаем твою перчатку, псина.       — Ты на громкой связи, дорогой, может стоит выбирать выражения?       — Товагхищ Петгхов, я согласен с майогхом, — мужчина только глаза свои ясные закатывает и прикусывает язык. Ну хотел же поговорить наедине и вот опять. Не любил он так делить личное с другими, особенно с некоторыми.       — Жду тебя и поторопись, до связи. Мне есть что показать, мой милый Тото. Штокхаузен нервно кашляет и краснеет гораздо сильнее, чем Нечаев. Им обоим безумно неловко перед понимающе улыбающимся Сеченовым. Тот уже привык к такому и совершенно спокойно реагировал на такие разговоры и уж тем более выпады со стороны инженера. Хотя он даже и не подозревал, что будет, стоит расширить на своём любимом детище количество подопечных кадров. И всё же те ласковые воспоминания о прошлом, связанные с Харитоном, и новые, с тем самым смущенным Михаэлем, давали ему сил. Понимание приходило проще и быстрее. Молодость и любовь — штука очень важная, особенно для такой горячей во всех смыслах парочки. Может, поэтому он и отпускает так легко. Отправляет подальше и пораньше, чтобы заняться «делами». Это выражается во властной хватке на плече прижавшегося тут же к нему немца, что неосознанно прикрывает веки. Сергей же, пылая ушами, отворачивается от слишком интимной для него сцены, которая прослеживается очень явно через такие будто бы обычные прикосновения. Когда он поспешно покидает Челомей, то старается игнорировать первые и последние в его памяти в тот день влажные, с придыханием звуки поцелуев. Не его это дело. У него ведь есть своя любимая зазноба, или, как еще называл, заноза в заднице. Очень зловеще улыбаясь, майор распугивает работников и, кажется, напрягает немного своим внешним обликом бедную Терешкову. Она растерянно предлагает посетить ему комнату отдыха и выпить немного успокоительного. Поддаться бы предложению и забыть бы обо всех проблемах, но кое-кто не терпит долго ждать. Лучше поторопиться и посмотреть, что в буйную головушку возлюбленного на этот раз взбрело.       — Солнышко, не беси меня и покажи свою наглую мордочку, — мужчина говорит именно таким низким громыхающим тоном, от которого всегда его партнёр подчиняюще прижимается ближе и урчит. Но сегодня это не так. Виктор запирает за ним дверь и движется навстречу вальяжной походкой. Перекатывается с пятки на носок, кошачье-грациозно покачивает бёдрами. Его тяга к позёрству прослеживается даже в таких явных мелочах. По нему однозначно плакала горькими слезами сцена в Театре, где уж точно на него надрачивал Ласточкин. Очень уж часто он околачивался здесь, даже зная, что инженер давно как занят. Разве что ссыкливо поджимал хвост, стоило одному «шкафу» объявиться на горизонте с перчаткой наперевес. Первый поцелуй с нежным придыханием заставляет забыть и забыться. Остаётся только вцепиться пальцами привычно в бока и притянуть поближе. Как бы не хотелось отпускать из плена теплые, с трещинками по всей поверхности губы, но ведь были дела. Храз уже и так обречённо пытается шевелить жгутиками, привлекая к себе внимание. Петров с явным стоном неудовольствия отпускает свою добычу и отворачивается, раздражённо поведя плечами. Однозначно королева драмы. Строит из себя обиженного до глубины души, но в тоже время ухмыляется незаметно. Улыбка зачастую стоит так дорого, что Нечаеву становится стыдно за своё поведение. Сам морозился из-за интересной работы, что ему поручил Дмитрий Сергеевич, и не появлялся на квартире на пару дней дольше обещанного. Забылся, замотался и теперь, удрученно повесив воображаемые собачьи уши, пытался как-то невербально подмазаться. Он ведь даже цветы в знак примирения принёс (хотя, они и не ссорились) и внутренне надеялся, что в супер продвинутом рюкзаке они всё еще живы. Оказались целыми и невредимыми. Разве что вазу пришлось вытаскивать из груды документов на полке. Прибраться бы в кабинете этом небольшом, но времени, что у того, что у другого, не было. А допускать роботов в святая святых инженер не собирался. Потому что прекрасно знал своих же неуклюженок. Мало ли какая бумажка пропадет, а потом еще и переделывать всю документацию придётся. Куча мороки и кому это надо?       — Спасибо, мне приятно, — Петров искренне улыбается и еле сдерживает смех, когда замечает мгновенно осчастливленное лицо. Как же мало ему всё-таки было нужно. Очаровательное зрелище.       — Товарищ Петров, думаю уже можно приступить к работе. Искренне уверен, что всё остальное вы можете проделать у себя ДОМА.       — Да не кипятись ты так, Храз, а то напоминаешь мне одного занудного профессора.       — Кого-кого? — ИИ мгновенно теряет спокойствие в голосе и возмущённо дрыгает жгутиками из стороны в сторону. Его недовольство хлещет через край что кажется будто он сейчас начнёт всех раскидывать телекинезом или поджаривать током.       — Ничего-ничего, беру свои слова назад.       — И правильно, товарищ майор, потому что не думаю, что товарищ Сеченов обрадуется, если узнает об одном «инциденте» в его кабинете неделю тому назад.       — Вот же вредная и злопамятная железка.       — Какой есть. Не могу ничего с собой поделать. Виктор дразнящим жестом подзывает к себе Сергея и позволяет Хразу обвить своё запястье. Жалуется несчастный ИИ, что его обижают, вот и лезет, ласкается. Даже к тому, кого не особо то переваривает. Может ревнует, может ещё что взбрело в его механический мозг. Снимать перчатку, конечно геморно, но иначе никак. Уж лучше сбагрить одного любопытного помощника, чем опять, смущаясь, выслушивать его ворчащие комментарии. Пары раз хватило, хотя всё ещё такая мелочь совсем выпадала из головы. Хоть майор и не так давно обзавёлся доп. бонусом, ему уже было странно лишаться привычного аксессуара, да и кожа на ладони, прикрытая обычно тканью, стала чуть чувствительнее. Не пользоваться таким — самый настоящий грех. Нежные, не щадящие поцелуи взбегают от середины ладони до самого конца предплечья. Серёжа позорно громко стонет, потому что такие лёгкие ласки ощущаются гораздо ярче и острее. Будто крохотные булавки резво втыкаются в руку. Сразу в груди собирается всё тепло, и мурашки на спине кучкуются. Он же вот так аккуратно дарить любовь не умеет, но старается по мере своих возможностей. Поэтому быстрее, чем нужно, подрубает сам Храза, уже практически разбираясь, что и куда втыкать, и снова целует. Показывает крепким сжатием на талии, кто тут босс. Вот только вот всё не так просто. Витя командует безмолвно. Смотрит снизу вверх обманчиво оленьим взглядом и медленно расстегивает сам пуговицы на своём и чужом комбинезоне. Стягивает, опять же сам душащую уже как пять минут безрукавную водолазку. И, будто издеваясь, накидывает обратно на разгоряченную кожу форменную ткань. Сам же остаётся практически одетым. Только дразняще частично обнажает закрытую тканью грудь. Теперь майор чувствует себя самым настоящим экспонатом в музее. Его рассматривают жадно и ревностно, что до смущения пробирает все кости. В груди ухает безумно, сердце и соски встают настолько сильно, что каждого случайного трения хочется содрогнуться всем телом.       — Развернись. Хочу посмотреть насколько ты мне доверяешь. Пальцы, по обыкновению его организма холодные и жалят в тех местах, где касаются. На груди, под ней же, у ребер, где сердце, на животе и у самой уже кромки трусов. Где уже заинтересованно подергивается член. Серёжа опирается руками о стол и открыто дрожит, привыкая к жару за своей спиной. На него опираются всем телом и горячо дышат в ухо, притираясь слишком уж активно. До трясучки хочется развернуться и перехватить контроль в свои руки, но правила игры уже приняты. Зачем отказывать себе в новом опыте? У инженера губы мягкие, мимолётно касающиеся алого от смущения уха. Он явно и открыто упивается открыто дозволенной властью, а после и вовсе царапает тяжело вздымающуюся грудь чутка отросшими ногтями. Скоро царапки порозовеют, но пропадут в переплетении белёсых шрамов. На шее уже появляются со скоростью света засосы. Красные пятна среди загорелой кожи выглядят довольно сексуально, особенно там, где их точно не скрыть горлом водолазки. Пусть все видят и все знают — место занято. И даже не стоит пытаться слюнями капать, а то таких приличных люлей можно отхватить. От Серёжи ещё и непривычно вкусно пахнет тем самым «дурацким одеколоном» от Сеченова. Единственный нормальный и полезный подарок, что стоило чаще использовать. Чтобы, как сейчас, втягивать до потемнения в глазах еле уловимый запах и бороться с желанием пойти против самого себя. Чтобы завалить и… но Витя так не может. Сил, смелости и выносливости не хватит. Куда проще тереться, покусывать загривок до дрожи в чужих коленях и провоцировать на дальнейшие действия.       — Солнышко…любимый…у тебя есть пять секунд, чтобы отойти, или я тебя…       — Давай. Будто я тебя на разговоры о бытовухе позвал, дурень. Бумаги летят на пол, поясница скрипит от боли чутка, и глаза сами автоматом закатываются от удовольствия после жгучего поцелуя. Сергей опускается на колени так быстро, что чуть не врезается лбом о деревянный край стола. Его тут же ласково гладят по волосам, приказывая быть осторожнее. Иначе никак. Только чёткие указания помогают майору адекватно сосуществовать с реальностью. Развязывая шнурки на ботинке правой ноги, он точно не ожидает, что левая ступня окажется слишком близко к паху. Виктор шалит, надавливает мыском на очень уже явную палатку в нижней части комбинезона и улыбается. Добивается глухого стона, полыхающих стыдом щёк и случайных движений таза навстречу. Он позже и сам попадает в плен, выбрасывая белый флаг, как только получает россыпь поцелуев от лодыжки к уже оголённым бёдрам. Майор проявляет всю свою своеобразную романтику в их спонтанном сексе и, оставив смачный укус-засос на поджавшемся животе, стягивает чужое нижнее бельё зубами. Но получает в ответ не ожидаемую похвалу, а смущенный смех. Слишком уж странно и неловко себя ведёт. Непривычные действия заставляют лишь прикрыть глаза и чуть отвернуть голову в сторону. Разве что можно полностью поменять свою реакцию на очень активно-положительную в процессе растяжки. Вот и явный результат долгого отсутствия секса в личной жизни. Инженер насаживается на пальцы, совсем не контролирует собственные стоны и целует жадно в перерывах. У него взгляд с поволокой и дыхание прерывистое.       — Руку…на горло…положи… У Петрова сейчас на лице отпечаток страсти, перекрываемый похотью от такой просьбы. Ему нравится, и он уже давно перестал скрывать свои наклонности, хотя поначалу стеснялся. Временная пропажа кислорода подстегивала возбуждение. И вот сейчас, когда перед глазами пляшут цветные круги, голова пустеет и в ушах начинает шуметь сразу будто бы увеличивается либидо. Нечаеву страшно и, боясь переборщить, передавить, останавливается после нескольких пугающих хрипов. Зализывает, зацеловывает, как настоящий пёс, темнеющие следы от собственной ладони. Ему в ответ прилетает полушёпот с благодарностями и словами любви. Да и крепкий стояк внизу даёт понять, что всё было сделано как надо. Но вот особенно смущает мужчину ласковое почёсывание за ушами и под подбородком. И места чувствительные, и ощущения странные. Приятная такая щекотка сразу спускается между лопатками. Виктор прекрасно знает, как завлечь и отвлечь, но и о себе никогда не забывает. Его шипение до и во время секса даже пришлось записать на щебетарь, чтобы доказывать настоящность кошачьей натуры. Сейчас всё как обычно и происходит. Пшикая от боли, инженер расцарапывает спину Сергея, специально запуская ладони под комбинезон. В нём потому что узко, поэтому дискомфорт от первого проникновения неприятен им обоим.       — Я буду осторожен…ты безумно тугой, — от низкого шёпота сразу же по коже расползаются мурашки.       -Аххх, ты уж постарайся. А то Хразу пожалуюсь. Нечаев тычется носом в безволосую грудь и фыркает от смеха. Такие недо угрозы его не пугают совершенно, а вот железная хватка в волосах — вполне. Его крепко сплетённая косичка пала смертью храбрых и превратилась в страшненькое гнездо. Но шарм не пропал. Подхваченный под бёдрами Петров уже сам начинает двигаться, ещё умудряясь поглядывать на «задремавшего» ИИ. И даже несмотря на тайное наблюдение через мощное плечо майора, его было очень много. Его поцелуи до звона в ушах сводили с ума не меньше закрученных заданий от товарища Сеченова. От мягких прикосновений голова так вообще кругом идёт и кажется, что жар обжигает спину. Или может быть во всём виновата духота маленького кабинета. Кто знает. Боже. От искривленной в удовольствии улыбки Сергей был готов хоть каждый день букеты притаскивать и учиться романтике. Чтобы как можно чаще вот так — трахать любимого на его же рабочем столе, сжимать его ягодицу в ладони, ставить на шее свежие засосы, слушать его почти несдержанные стоны и игнорировать отдалённые разговоры сотрудников за дверью. Их точно могли услышать, но знающие люди даже не рисковали стучать или хоть как-то соваться внутрь. Жизнь своя-то дороже, чем пара секунд визуального порно. Будь они в постели, Виктора бы точно красиво бы разложили, но сейчас, сложив его очаровательной креветкой, майор не упускает возможности полапать того за колени и бёдра. Будто, блин, раньше такого не давали. Край стола уже безумно скользкий от смазки, да и комбинезон уже испорчен. Но кого это останавливало? Серо-зелёные глаза горят жадным огнём, нежно сжирая в своих объятиях партнёра. Они и смотрят прямо в душу, вытаскивая все внутренности и чувства наружу, чтобы вкусно обцеловать. А раньше бы растоптали всё в пыли и с насмешкой, отбросили в сторону. Сейчас Серёжа, не боясь, показывает своё уязвимое к ласке нутро и подставляет беззащитный кадык под укусы, не забывая при этом как можно глубже входить. Он с завидным усердием находит нужный угол, сжимает зубами до крови бледное веснушчатое плечо и выцеловывает собственное имя. Будь у него сейчас перо, точно бы зарисовал такого вот Витю. С опухшими губами, поплывшим взглядом, растрёпанным воробьиным гнёздышком на голове. Очаровательно и сексуально одновременно. С его члена падает на подрагивающий живот белёсая капля смазки, подсказывая, что финал уже близок. В голове Сергея пробегает внезапная мысль о кое-чём интересном в этом плане, но он откидывает это на попозже. Не время для таких экспериментов, да и не место. К такой внезапной смене внутренних правил ещё нужно подготовиться. Движения становятся рваными, как дыхание и ритм. Сбиваясь на рычащие хрипы, ругательства и стоны, Нечаев взахлёб целует вновь и вновь Петрова. Не давая тому толком сделать нормальный вдох и выдох. Он упивается его беспомощностью и податливостью. Разве что иногда настроение сбивает уже чётко видимое ожерелье из следов от собственных пальцев на шее. Внезапный сочный шлепок по ягодице выбивает из Виктора несколько удивлённых всхлипов. Не то, чтобы это было неприятно, скорее неожиданно. Кожа в месте удара пощипывает и горит, но приятно тянет вниз по бедру. Ещё парочки размашистых прикосновений, не щадящих зудящего места, хватает, чтобы переступить через грань. Сергей ловит губами каждый глубокий стон, что вылетает в момент оргазма из приоткрытых губ. Ткань комбинезона душит, стягивает и не даёт нормально развернуться. В бою это не так ощущается, как во время секса. Практично, но не так комфортно. Но ведь не докладывать же о таком Сеченову? Неуважительно как-то, да и вдруг на старости лет удар хватит, если рассказывать о тест-драйвах. Которые с некоторой периодичностью случались в лифте на Челомее, в его кабинете и много где ещё… Горячее узкое нутро и всё ещё ритмично сокращающиеся стенки заставили Серёжу кончить внутрь. Он впивается до алых полумесяцев ногтями в мягкие бёдра и утыкается после носом в основание шеи. Чтобы, наконец, выдохнуть. Они оба судорожно дышат, приходя в себя, а Виктор так вообще, еле подняв руки, из последних сил стучит по мерно вздымающейся спине, прося свободы.       — Ты ещё дрыхнуть завались. Тяжелый же, блин. На своей любимой сгущенке вон как отъелся.       — Вредная зараза, хоть и любимая.       — Чё сказал?       — А ещё говоришь, что человек культуры.       — Будешь бесить — в следующий раз при минете член откушу.       — Не верю. Ты его мне кажется любишь больше чем меня. Храз предпочитает смолчать и не отсвечивать. Хватило и того, что, очнувшись на десять минут раньше положенного, ему пришлось лицезреть данную картину соития. Хорошо, что есть возможность стереть данные из памяти. Сеченову уж точно не следует в отчёте видеть то, что наблюдали любопытные жгутики.