СтатУя

* * *

      — Зачем ты привел меня сюда? — Мелькор оглядывался с явной брезгливостью.       Здесь, в глубине ангбандских недр, орочий город походил на грибницу — вроде и не живой, но дышащий и растущий, страшно уродливый и странно красивый, с притушенными огнями, похожими на болотные огни с красными жадными всплесками.       Майрон поманил Черного Валу вглубь грубо пробитого коридора. Там, в конце брызгал голодными искрами живой факельный огонь.       — Совсем немного осталось.       В коридоре пришлось наклонить голову, что не добавило Мелькору ни терпения, ни милосердия. «Удавил бы…»       — Смотри, — сказал шедший впереди Майрон и посторонился.       Статуя нависала и пугала. Маленькая голова, лишённая черт, огромные тяжёлые груди, необъятные бедра — глиняная корка на камне пошла трещинами и рытвинами, объемное вздутое чрево…       Она была страшна и величава.       Эффект подчеркивали внезапно тщательно проработанные соски, возбуждённо торчавшие вверх, и реалистично вылепленная женская расщелина, огромная как нора.       — Ты это хотел мне показать?! — Мелькор поджал губы. — Или ты полагаешь, я не знаю, что они молятся этой… этому уродству?       Он взмахнул рукой в раздражении и порыв ветра едва не потушил факелы, окружавшие статую.       — Великая Матерь орков, — кивнул Саурон. — Конечно, ты знаешь, Повелитель. Но, скажи, хороша?       Мелькор перевел взгляд на Майрона, и у того пробежал холод по спине.       — Если ты вытащил меня за этим…       И Майрон, ловя ту ноту, которая всегда — всегда! — говорила, что терпение Валы закончилось, заторопился:       — Всего минуту!       Он поднял с земли факел и прошел вправо. Резкий свет озарил вырубленную в скале нишу. И в ней тоже стояла статуя.       — Здесь портретное сходство им удалось больше, не находишь? Если есть Мать орков, то должен ведь быть и Отец? Верно?       Мелькор молчал. Портретное сходство и впрямь удалось. По крайней мере, до пояса. Ниже…       — Пожалуй, перестарались, — глаза у Майрон блестели. — Но их можно понять. Примитивное искусство, да ещё суеверия. Говорят, если потереть, способствует плодовитости…       Огонь рвался и дрожал, кусками выхватывая роспись стен и потолка, прыгал по облитой черной глине.       Отшлифованной тысячами прикосновений.

* * *

      Наши дни       Мелькор не любил ходить в музеи. Зачем, если он или обладал, или мог обладать любым из сокровищ мира одним щелчком пальцев? MelkoCorporation могло позволить себе практически все.       А вот Майрон музеи и выставки любил, но чаще — политехнические или, в последнее время, связанные с биотехнологиями.       Поэтому было совершенно непонятно, с чего вдруг Майрон Восхитительный выбрал эту выставку.       — «Сны Севера», — прочитал Мелькор над входом. Если бы артикуляция стала живым существом, то прямо сейчас, на площадь перед музеем, упало змеиное кубло —презрительное шипящее и ядовитое.       — Пойдем, тебе понравится, — Майрон открыл дверь, пропуская вперёд валу, и показал билетеру штрих-код на телефоне.       — Ты б ещё бумажные билеты купил! — прошипел, не сдержавшись, Мелькор. — Да они тут передо мной ковровую дорожку расстелить должны и строй папарацци…       — А ты хочешь? — поднял бровь Майрон.       Проще было прошествовать в зал, чем отвечать на нелепый вопрос. Что Мелькор и сделал.       Выставка оказалась… Ну не настолько никчёмной, как он опасался. Антураж неплохой, освещение… Распечатанные на 3D-принтере совы, ковром покрывавшие потолок и едва заметно шуршавшие, неожиданно понравились. Неплохой подбор экспонатов… Особенно Мелькору пришлась по сердцу бляшка с зубастым оленем.       «Сколько эпох прошло, а не забыли!»       От металла за стеклом пахло кровью, а тень от нее раздваивалась… Впрочем, этот второй, налитой багровым, абрис был виден лишь им двоим.       — Как они это сделали? — Майрон подошёл к стене и потыкал пальцем во вспыхивающие алым и гаснущие рисунки на стене.       Мелькор возвел очи горе. Полюбовался потолком — а совы в соседнем помещении были лучше! — и прошел в следующий зал.       — …а, вот ты где! Что…       Майрон заткнулся и уставился на жемчужину выставки.       Молчал он долго, пару раз несмело взглянув на валу. Наконец не выдержал:        — Надо же. Откопали!       Искусно расставленный свет позволял видеть каждый сантиметр черной лощеной глины.       Отшлифованной тысячами прикосновений.