Цветы молнии

Это случилось как раз на базе G-8. В путанице коридоров Санджи и Зоро, столкнувшись, на ходу вписались в кладовую. Маленькую, зараза, но светлую. — Ты и здесь в коки нарядился? — немного недовольно спрашивает Зоро, прекрасно ощущая, в тесном-то пространстве, его случайные прикосновения. И почему кладовые вообще такие мелкие? — В отличие от некоторых у меня хотя бы есть работа, маримо, — за дверью вдруг слышится шум, и их перепалка заканчивается, не начавшись. Зоро, затаив дыхание, упирает взгляд ниже, но, совершенно забыв про Санджи, встречаться не с полом, как он ожидал, а с шеей повара. Пиздец. Фигуры Лихтенберга или цветы молнии — так называются шрамы от молнии, остающиеся на теле человека. У Санджи этот след тянется от самой линии роста волос и фигуристо уходит за воротник, скрываясь от взгляда мечника. Красный след, перекрываемый гематомами, отчего-то вселяет в Зоро страх. Конечно у него и самого под рёбрами такое безобразие водится, — спасибо, господь, — но там едва ли заметно, а у кока... — Ай, придурок, — шепчет Винсмоук, чувствуя прикосновение к своей шее, — куда руки тянешь?! Топот за дверью, тем временем, стихает. — Сильно больно? — Ророноа не может оторвать взгляд. На такое в целом тяжело не смотреть. Вперемешку с ужасом от картины перед глазами Зоро чувствует щемящее желание как-то стереть эту мерзость с чужой кожи. Мечник готов забрать эти шрамы себе, быть побитой шавкой, — он готов на всё, лишь бы на бледной коже Винсмоука не было чего-то подобного. Это... Неправильно. Санджи — идиот, бегающий за юбками. Он легкомысленный, если дело касается отношений, и через чур серьёзный в готовке. Зоро знает его как облупленного, от любимой марки сигарет до любимых приёмов в бою, — всего знает. И совершенно не хочет, чтобы на этом придурке-коке вдруг остались такие шрамы. Они ему не идут. — Ну... — внезапно смягчается повар, понимая, куда смотрит Зоро, — Чоппер сказал, что у него есть мазь от этой херни, так что, как только выберимся отсюда, он меня подлатает. Всё пучком, маримо. Зоро знает, что не может сомневаться в Чоппере, знает, но всё равно беспокоится от одного только взгляда на тело Санджи. — Можно.. посмотреть больше? — срывается с его губ. Ророноа не понимает, зачем вообще говорит это, откуда такое желание в нём, но... а смысл сопротивляться? — У тебя странные фетиши, ты в курсе? —но, не смотря на раздражение, он всё равно растёгивает рубашку, спуская её с плеч. Дальше шеи, у лопаток и вдоль, по позвоночнику, простирается злосчастное "цветочное поле". Зоро буквально задыхается от испуга, когда худощавые плечи под ним чуть шевелятся в разминке и шрамы дёргаются за всё ещё болящими, от недавних сражений, мышцами. — Жуть.. — шепчет Ророноа, но не отворачивается, не закрывает глаза, а... Губами аккуратно касается этих витиеватых шрамов. Кока под ним, кажется, прошибло ещё одной волной тока, но Зоро не останавливается, только касается нежнее. Чужие губы обжигают, касаются болящих и ноющих "цветков молнии", но кок отстраняться не хочет, — не может. Эта ласка... Странная, но Санджи вообще-то не против, за исключением того, что их в любой момент могут обнаружить. Санджи любил эту сторону Зоро, — чувствительного балбеса, который берёт на себя слишком много. Он любил эти грубые и мозолистые ладони, так крепко держащие его всякий раз, любил поцелуи мечника, что обжигали его, любил, любил и любил. — Маримо, я не хрустальный.. — Винсмоук уже хочет накиуть рубашку на плечи, страх быть обнаруженным всё-же перекрывает страсти, но Зоро вдруг поднимается и шепчет у самого уха: — Конечно, не хрустальный, — звучит даже как-то слишком грустно, и Санджи кажется, что он чем-то задел Ророноа. Однако тот сам, молча, застёгивает рубашку блондина, осторожно открывает дверь, немного осматривается и обращается к Винсмоуку снова: — Пойдём, не-хрустальный-кок, нам всё ещё нужно выбраться отсюда.