Последствия

У Мастейна в памяти остались только четыре раза — именно столько за почти что два года знакомства Джеймс был пьянее и полностью терял контроль над собой и своими действиями. Конечно, Джеймс был пьян гораздо чаще: раз… четыреста? Кто знает, он не считал, но это было дикое время, и под конец трезвым оказываться было уже более странно, чем наоборот. Тогда все началось, и с уходом Дейва это не закончилось: иронично, но все стало даже хуже, хотя речь не об этом. Не о том, кто на кого оказал пагубное влияние, и кто кому помог встать на скользкую дорожку. Все были хороши, каждый приложил руку, и чистеньких и невинных здесь нету и не было никогда, за вычетом, может быть, Клиффа — земля ему пухом. Джеймс давно не просыпался на улице: рядом в качестве страховки постоянно был и есть Ларс, который каким-то чудом даже в самом лютом алко-угаре умудряется не утонуть с головой и сохранять хотя бы крупицу здравого рассудка. Вчера вечером Ларса с ним не было, потому что. Потому что Джеймс психанул и ушел один слоняться по улицам давно успевшего стать родным Лос-Анджелеса, с которым в последние… месяцы? потерял связь. Там же, где в 81-82 он таскался частенько не один, всегда с компанией, всегда с кем-то и часто с банкой\бутылкой пива, с несколькими, с руками на плечах и с подростковыми фантазиями о покорении музыкального Олимпа. Это было давно и как будто бы неправда. Потом Джеймс зашел в клуб, в котором по какой-то злой иронии судьбы оказался Мастейн, а остальное — история. Он продирает глаза из-за того, что прямо в рожу что-то нещадно светит. Он на пляже, судя по виду — где-то в туристической зоне, но не на самом популярном; и он лежит на дешевом пластиковом шезлонге без одной ножки, который, видимо, забыли убрать со вчера. В лицо ему светит солнце, а он в кожаной куртке, и ему уже жарко, к тому же вся нижняя часть рожи ноет. Джеймс хрипло стонет, поднимая руки, чтобы прикрыть глаза, и замечает разбитые в мясо костяшки и на левой, и на правой, плюс стертые об асфальт ладони. Он вообще весь грязный, как будто в грязи вчера валялся, хотя… учитывая, сколько он выпил до прихода в тот и клуб и сколько уже после того, как проебал Дейва в очередной блядский раз, в грязи он валялся не «как будто», а вполне по-настоящему. Наверное, он упал раз сто, пока сюда дошел. Воспоминаний о том, как он вообще оказался на пляже, как вышел из клуба, и что происходило в промежутке до момента, когда он отключился, у него ноль. Черное пятно, прям как в те разы, когда… Джеймс закрывает глаза, накрывает их согнутой в локте рукой и вздыхает. Дейв помнит всего четыре раза. Джеймс — раз сорок, не меньше, когда убитый в сопли Мастейн вместо того, чтобы становиться опасным для общества и совершенно неконтролируемым, по какой-то никому непонятной причине сосредоточивал свой фокус на другом. Надо было просто оказаться в правильное время в правильном месте и сделать все правильно, только вот как это «правильно», Джеймс так и не разгадал. Это срабатывало не каждый раз, и «это» тоже всегда было разное. Когда Дейв сделал это в первый раз, у Джеймса сломался мозг: он не думал, что Мастейн в принципе способен на что-то подобное. Это случилось вскоре после того, как они бросили попытки найти ритм-гитариста, и Джеймс взял гитару сам. Мастейн будто увидел в нем равного, наконец, и после этого вообще все в группе встало на места, даже до появления Клиффа. Конечно, Джеймс и сам был бухой, но когда рыжие мягкие волосы в первый раз оказались непозволительно близко к лицу, он даже протрезвел. Дейв был в щи и вряд ли понимал, что делает. Он висел на плече, прижимался щекой к щеке и нес какую-то дичь про семью и про то, что он умеет накладывать порчу, а еще знает, как приворожить кого-нибудь и может даже показать. «Хотя — ха-ХА — тебе никакие привороты не нужны, Джжжжжеймс». Это было двусмысленно, странно и глупо, и от Мастейна несло диким коктейлем всего алкоголя, который можно было найти поблизости, сигаретами и почему-то фантой. Он был ужасно горячий и подвижный, даже вися на плечах, но Джеймс не хотел его скидывать, не хотел отстраняться. Ни в первый раз, ни в каждый из следующих, и через какое-то время он уже ждал почти с нетерпением и странным предвкушением, когда же Дейв зальет в себя ту самую решающую порцию алкоголя, которая открутит ему тормоза нахуй и отправит во все тяжкие. В какой по счету раз Дейв впервые распустил руки, Джеймс не знает, но это он запомнил очень хорошо. Он даже не такой уж и пьяный был в тот день. Мастейн с места прыгнул сразу в карьер и не стал размениваться по мелочам. Они торчали на вписке у подруги Джеймса, которую он знал со старшей школы, и Дейв накидался как-то очень быстро: Джеймс только вторую стопку водки в руке держал, а тот уже успел залить в себя три пива, опрокинуть шесть водок и в наглую подлез к Джеймсу сзади, просунул руки у него подмышками, левой ладонью прижался к животу и опустил ее ниже, большим пальцем цепляясь за ремень, подбородком зацепился за плечо и хрипло засмеялся на ухо. Его смех прошёлся вибрацией по всему телу, заставил волосы на руках встать дыбом и добавил новую порцию мурашек к тем, что уже успели разбежаться по телу от щеки и руки на животе. Джеймс перестал дышать и боялся двинуться: мало ли что! Дейв щелкнул зубами у него над ухом, и пока Джеймс охуевал и нервно думал, что происходит, и как ему реагировать, Мастейн слишком ловко и быстро для пьяного выхватил стопку у него из пальцев и влил ее в себя, не отодвигаясь даже. Через пару секунд его уже там не было, а еще через полчаса Дейв валялся на диване в отключке, раскидав свои охуенные длинные ноги, и с тлеющей в пальцах сигаретой, которая уже успела прожечь дырку в подушке. Дейв говорил всякое. Язык без костей, но обычно он острый и колкий, и лучше под раздачу не попадать, потому что Мастейн говорит, что думает, не фильтруя базар вообще, и очень часто мысли у него не самые радужные, но под градусом, и когда планеты встают правильно, у него что-то в голове щёлкает. Джеймс почему-то почти всегда оказывался рядом в эти моменты, хотя, справедливости ради, в какой-то период он почти постоянно отирался рядом, или лучше будет сказать: они оба друг к другу тянулись. Сблизились, скорешились, а потом вообще сроднились практически, и вещи, которые говорил пьяный в слюни Дейв, всегда попадали в нужные и самые уязвимые места, чесали самолюбие там, где это было так необходимо. Дейв первым разглядел и начал подкармливать и раззадоривать зверя внутри, который потом вырвется из-под контроля совсем, потому что просто некому будет контролировать. Дейв продолжал распускать руки, валясь на диванах на вечеринках, сидя за одним столом в душных дешевых барах, плечом в плечо и слишком близко, даже когда места было полно, и совершенно не обязательно было сидеть друг у друга на башке. Это ощущение горячей потной кожи о кожу каждый раз, когда плечи соприкасались, застряло в сознании надолго, и то, как щекотали кончики волос, и то, как Дейв гортанно смеялся: резко, отрывисто и хищно, каждый раз заставая врасплох, и как хитро щурился, будто видел насквозь. Может, и правда видел. Дейв много чего еще сделал первым. Точно первым залез под кожу. Джеймс никогда не знал и до сих пор не знает, что он хотел (и хочет до сих пор?) от этого рыжего недоразумения. Что ему было (и все еще?) нужно от Дейва? И что вообще Дейв мог ему дать, кроме тонны деструктивной энергии, зачатков алкоголизма и… блять. Это нечестно, потому что у них было много, очень много хороших и приятных моментов, в которых хотелось застрять, остаться и зависнуть навсегда; таких, про которые Джеймс не вспоминает теперь, потому что знает наверняка, что больше это не повторится, потому что потрачено, проебано, и тут тоже никакого второго шанса не будет. Ему больше никогда не будет восемнадцать и девятнадцать, он больше никогда не будет тем застенчивым пацаном с проблемной кожей, и Дейв тоже никогда не будет таким, как раньше. Таким, как до. Вчера Джеймс мельком увидел совершенно нового для себя человека, не успел к нему присмотреться и разобрать, и после вчерашнего теперь вряд ли уже сможет когда-то. Вряд ли Дейв захочет с ним говорить. Джеймс трогает свою разбитую опухшую губу грязными пальцами. Одно дерьмо кругом, и добрую половину из него, если не больше, он развел сам, а раньше ведь алкоголь был «другом» в подобных ситуациях и развязывал язык. Вчера вышло наоборот. У него не было времени думать о Мастейне, и это было хорошо. Казалось, что все это и не значило ничего, и что с глаз долой — из сердца вон, но это, как оказалось, до первой встречи. Никто эту занозу не вытащил, про нее просто забыли. А Дейв, наверное, и не забывал никогда, потому что забудешь тут, когда на каждом углу говорят о Металлике. Теперь в голове снова копошатся какие-то старые и давно забытые вещи, случайные прикосновения, руки, пальцы, горячее дыхание на ухо и несвязные признания во всем на свете. Секреты и откровения, слетевшие с языка случайно, очень личные вещи о семье, о детстве, обо всякой дичи — Дейв вываливал из себя все, не фильтруя, доверял и доверялся, а в итоге получил то, что получил. Может, заслуженно, но, скорее всего, нет. Вряд ли теперь это можно поправить. Вчера у него была отличная возможность, и он ей не воспользовался. Кто знает, представится ли еще раз такая, и захочется ли ему в другой раз сделать все по-другому?