ангел-похоронитель

      Ему чудится, будто он один среди волн, и по волнам же несёт куда-то вдаль его тело. На поверхности рябь; буруны кипят у отмели — неистово-зычно; в ладонях его — водоросли, барашки изменчивой пены; он раскачивается в такт волнам, и вода баюкает его болевшие мышцы, его содранную кожу, ушибы, повреждённые сухожилия, связки…       Гон поднимает веки, и сознание, память на время возвращаются снова.       Хисока немо несёт его на руках.       Гон мчался долго, бежал, бежал и бежал, пока не исцарапал в кровь голые ноги. Он случайно узнал одну важную тайну, и теперь они его не отпустят живым. Его подставили... нужно бежать… нужно спрятаться… сказать всем в Ассоциации, что выбранная миссия — это… Не нужно, не следовало им выдвигаться туда. Там ловушка, он ведь чуял, он знал… Дурак, какой же он дурак, что повёлся… Киллуа не окажется рядом, чтобы прикрыть ему спину.       Ступни горели невыносимо — он бежал без остановки по лесу час или, может быть, два. Почва была неприятной, промёрзлой, гнилой; он обогнул бурелом и проскользил, сдирая кожу ног, вниз по косогору.       Они уже догоняли его. Он слышал их чумное дыхание, ощущал на коже зловонный злорадствующий смех — предвестник его, Гона, близкой погибели. Двое выскочили из-за кустов впереди, он рванул вбок — засада, назад и влево — обрыв, слишком высоко, не перепрыгнуть, не обойти никак, а внизу… Он понял: всё, это совершенный конец. Его окружили, сдавили, он оказался отрезан.       Из лёгких раненой птицей взметнулся ввысь крик, когда в руку и ногу что-то с силой ударило. Улюлюканье полилось со всех притеснивших сторон, заблестели в сумерках звёздами точки… Гон с ужасом опознал их: наконечники арбалетных болтов.       Он отшатнулся в страхе и, не удержавшись на повреждённой ноге, свалился в траву.       Его собирались убить, как какую-то дичь.       Он не желал сдаваться до последнего вздоха, но отчётливо понимал, что ничего в своём нынешнем положении противопоставить не мог. Его силы кончились ещё в коридорах безумного замка, всё остальное — инерция, страх, первородный инстинкт… В рукавах не осталось больше уловок и козырей. Его руки в крови, за кровью той — ничего.       Вот она, его гибель… Какой бесславный, несправедливый конец.       Гон крепко зажмурился и прошептал: «Простите меня, все… Кил… бабушка… тётя…» Из прокушенной губы брызнул вдруг на язык горячий металл.       Раненым зверем взлетел к небу последний отчаянный вскрик… Гон изумлённо осознал: этот звук — не его.       Он распахнул глаза и мгновенно увидел янтарь.       Ухмылку.       Гнетущую ауру.       Жажду смерти…       Игральные карты.       Всё верно. Киллуа не прикроет ему спину… Зато это всегда с удовольствием сделает кое-кто за него.       Ноги сдали, совсем. Измученное тело обмякло. С губ сорвалось в слабом выдохе хриплое:       — Из всех людей… ты.       Ему не ответили, без колебаний взяв его на руки. Его мягко, бережно прижали к груди.       «Почти как Мито-сан», — промелькнула мысль. Только…       Клеймо внутри жгло, неумолимое, невидимое, их уродливая, конечно неизбежная связь. Он знал, что тончайшей нитью был связан с Хисокой — и ныне, и присно, и во веки веков…       Капли крови стекали на землю — его и чужие, посмертные, — резонируя со зловещим шёпотом слов:       — Сломать тебя позволено только мне.       Над жизнью Гона его власть — власть вязать и решить… Безграничная. Давняя. Абсолютная.       Они минуют смрад трупов. Вокруг них свежий запах цветов. Игра контрастов; победителей — двое.       Пока что.       Гон с трудом фокусирует взгляд на Хисоке. Казалось, что время никогда не изменит его. Он выглядит так же, как в их первый день — тот же прищур, принципы, поступь, плавность, привычки…       Его ангел смерти не одет в белое или чёрное. Вместо косы он носит колоду с джокером в правой руке.       Он бережёт для себя Гона, чтобы в самый прекрасный момент поглотить его полностью — всего его, без остатка.       …Забавная штука: он спасался от волка, но в итоге угодил в берлогу к медведю, всё это время дремавшему здесь.       Из двух зол он зелёным мальчишкой когда-то по глупости выбрал самое большее… А теперь оболочка его пронизана ранами и зубьями стрел, и Хисока несёт его, молчаливой угрозой нависнув над жизнью.       Его тело опускают на что-то неожиданно мягкое, и разум вновь обволакивает плотная пелена забытья.       Ему видится, что он окутан цветами, в лодке вместе с течением плывёт вниз по реке.       Он жив. Он мёртв. Он хорошо сохранился. Тело пустое, жидкое… Его бальзамировали?       В ноздрях отчётливый запах формальдегида.       Он в стеклянном гробу, весь маленький и беспомощный. Он чувствует себя бабочкой, распятой иголками на доске, или цикадой, в агонии бьющейся под хрусталём (без)душного душащего колпака.       Он плывёт и плывёт дальше, ниже, где не плачет никто, да и вокруг не осталось уже ни единой тёплой души. Лишь отзвуки мёртвых.       Чьи-то пальцы бережно опускают с ним рядом розы, создавая живой рукотворный склеп из цветов.       Тончайшим флёром застилают его лицо слёзы, согреваемые солнцем в горячем лихорадочном сне.       Он мёртв. Он жив. Он — микрокосм в макрокосме.       Его тело — бесконечное поле, из которого прорастают миллионы цветов.       ...Гон вновь поднимает налитые вселенской тяжестью веки. Глухо, тёмно; рядом с ним, где-то в тени, неизменный Хисока.       На губах — отголоски поцелуя с привкусом гибели, соли и размазанных капелек крови. Его.       Гон размыкает губы, но изо рта — только раненой мышью писк. Показавшийся почти, слишком слабый.       Его мрачный жнец проводит вдруг рукой по щеке и тихо смеётся, приземляя заточенный ноготь на шею.       — Спи спокойно, малыш Гон. Твоё время ещё не пришло.       Последнее, что он видит, — то, как с тлетворной улыбкой Хисока накрывает ему твёрдой ладонью глаза.       Движение воздуха у лица словно близкое дыхание смерти.       На постели — лепестки чёрных роз.       Гон впивается в шипы оскверненной нежностью пальцев и покорно погружается в тьму.