И вечность встанет с нами рядом

Андрей проснулся от переизбытка света, закряхтел и непонимающе заморгал. Яркий горячий луч весеннего солнца настырно лез прямо в глаза. Рядом негромко всхрапывал Миха. Андрей пошевелился, сбрасывая с себя его тяжёлую лапищу, и сморщился от боли в пояснице и покалывания в затёкших конечностях. Перевернувшись на спину, он огляделся и попытался понять, как вообще они с Горшком оказались на диване в гостиной. Гудящая голова и пересохшее горло подстегнули память, и Князь вспомнил, что вчера у Поручика был день рождения. Юбилей, понимаете. Полтосик разменял пацанчик, это вам не шутки. Это такое дело, которое отметить надо весело и разгульно. Чем они и занимались в специально арендованном клубе, до трёх ночи вспоминая бурную молодость. А потом, видимо, кое-как добрались до дома и упали на первое попавшееся горизонтальное место. Зря, конечно, потому что мышцы и кости, совсем уже не юные, спасибо им обоим за такую ночку точно не скажут. — Бля, — красноречиво изрёк разлепивший глаза Миха и чуть не уронил Андрея на пол, неловко развернувшись. — Андрюх, водички дай, а? Пиздец как пить охота. — И тебе доброе утро, Миха, — нашёл в себе силы усмехнуться Андрей. Что, привык, шельмец, что Князь тебя всегда от похмелья спасает? А сегодня вот хрен вам. — Вся вода на кухне. Надо туда идти. — Ебать, — Миха всмотрелся в помятое лицо Князя и страдальчески заломил брови. — Ё-моё, а я уже привык, что тебе с твоим ЗОЖем по утрам всегда кайфово. Сколько ж ты вчера пива выжрал, что тебя теперь так плющит? — Много, — призадумался Князь, но быстро запутался в подсчётах кружек и плюнул на это дело. — Знаешь, Андрей, — Миха опять зашевелился, безбожно выдавливая Князя с дивана толчками своих широких плечей, — нам надо чаще пить. Раньше бухали будь здоров — и никакого похмелья. Ты вспомни. А теперь… — Не-не, тормози, Мих, — Андрей не остался в долгу и пихнул его к стенке, чтоб не упасть. — Мы тогда вообще не просыхали. Вместо похмелья нас уже синдром отмены настигал. А сейчас денёк переболеем, и опять в строй. — В строй, — хмыкнул Миха, растирая пальцами веки, — на шаг ближе к вечности, да? Андрей снова сморщился, а правый висок сильнее запульсировал болью. Как Князь ни старался, что сам, что с помощью разного рода учёных специалистов, выбить из башки Горшка дурь, научить его радоваться долгой жизни и не бояться старости, в разговорах Михи ближе к полувековому юбилею снова стала проскакивать тема «а не зажился ли я на этом свете». — Ты младше нас всех, дубина, — зашипел Андрей, вцепившись в его плечо. — Младше меня, Балу, Поручика. Чё ты стонешь опять? — Да ладно, Андро, не заводись, — он мимолетно клюнул его в щёку поцелуем. — Не бухти. Принеси воды, блин, не то помру прямо сейчас от засухи, как верблюд в пустыне. — У верблюда в горбах вода, — Андрей с трудом вертикализировался и принялся растирать шею, которую нещадно заломило. — Сука, чтоб я ещё раз лёг спать на этом диване… — Да, на нём трахаться-то неудобно, не то что спать, — заметил Миха, занимая собой всё спальное место, — тем более с таким кабанчиком, как ты. — Так и ты уже давным-давно не глиста, — парировал Князь, увернулся от полетевшей в него подушки и побрёл на кухню. В этом загородном доме, подальше от глаз любопытных зевак, они жили с Михой уже лет восемь. Бегали-бегали всю молодость друг от друга, а вот под сраку лет спелись, наконец, голубки. Причём инициативу проявил сам Горшок. Лёжа на больничной койке, бледный и похожий больше на смерть, чем на жизнь, вцепился в руку Андрея, который до этого сутки дежурил под дверью реанимации, и прерывающимся шёпотом умолял не бросать его и пожить с ним. Хрен знает, что это было, и Князь тогда молча покивал, зная, что, когда Горшок окончательно придёт в себя, всё изменится. Но Андрей, беззаветно влюблённый в Миху уже хуеву тучу лет, всё же выполнил вымоленную просьбу и из больницы отвёз его к себе в квартиру. С тех пор заляпанные по ручку пастой зубные щётки Горшка уже не покидали пределы его ванной, косуха и знаменитые футболки навечно поселились в шкафу, а Андрей всерьёз занялся и своим, и Мишкиным здоровьем. Как физическим, так и психологическим. Бился-бился, и наконец добился. Счастья и относительного спокойствия. Душевного равновесия, как-никак. Князь слегка трясущимися руками налил минералки в стакан, выпил сам, ополоснул, набрал снова и понёс Михе. Горшок сидел на диване, низко опустив голову, и двумя руками лохматил и без того взъерошенные волосы. — На, — Андрей протянул ему стакан и проницательно спросил. — Что случилось? — Телефон проебал. — Слушай, ну не первый раз же, — Андрей сел рядом и аккуратно взял его лицо в ладони, большими пальцами поглаживая пробившуюся щетину. — Симку восстановишь, и делов-то. — Да мне тоже похуй на эту пластмасску, но ты не врубаешься! Там это… Ну, фотки наши. И видео. Понимаешь, да, какие? — Бля, ну и чё? Он же запаролен у тебя. Расслабься, дитя прогресса, — Андрей рассмеялся, отобрал из его руки пустой стакан, поставил на стол и хлопнул по спине, — не стать нам звёздами одного оранжево-чёрного сайта в рубрике «знойные деды». Я в душ. И ты тоже, иди мойся и не загоняйся по ерунде. А то вообще перестану тебе такие фотки скидывать. — Не, Андрей, как я тогда буду в туре? Я ведь… Скучаю по тебе, ё-моё, — Миха притёрся к нему ближе, обдавая благородным перегаром, и хитро улыбнулся, — по твоим охеренным цилиндрическим формам. Может, вместе помоемся? — Ну, Мих, — беззлобно оттолкнул его Андрей, — разве я внёс в проект этого дома два санузла для того, чтоб тереться задницами в одной душевой кабинке? На что-то большее я сейчас не готов. Да и ты тоже. Горшок вздохнул, тяжело поднялся и шагнул к ящику возле телевизора, потроша объёмную аптечку. — Какого хрена здесь опять чёрт ногу сломит? Нахуя рылся? — Искал кое-что. — Виагру? Так вот почему тебя в тот вечер так долго не было, — заржал Миха и выудил из лекарственных завалов таблетки от головной боли. — Да пошёл ты. Мне ещё не надо. Витамины я искал. — Слышь, ты лучше храни свои конфетки в другом месте, а сюда не лезь. Это мои колёса, — Горшок поразглядывал упаковки, спихнул всё обратно и ушёл во двор курить. Андрей глянул ему вслед и качнул плечом. Пару лет назад в Мишкиной голове что-то перещёлкнуло, и оказалось, что он сам в состоянии следить за своими лекарствами, держать их почти в образцовом порядке, и временами, о чудо, проверять сроки годности, но в последнее время этот энтузиазм куда-то пропал, и приближающийся полтинник грозил аукнуться депрессией. Холодные струи душа и обезбол вернули Князю бодрость духа и тела, и в гостиную он выкатился почти пышащим свежестью молодцом-огурцом. Миха, благоухающий офигенно приятным гелем для душа, валялся на диване и лениво играл в несерьёзную бродилку. Андрей поборол в себе соблазн плюхнуться рядом и пошёл на кухню готовить поздний завтрак. Вернее, обед, ибо утро давно закончилось. — Ну так что, ты подумал насчёт сериала? — спросил Князь, когда они, сидя напротив друг друга, ковырялись в полезной и самую малость подгоревшей яичнице. — Фэнтези пусть снимают, я ж говорил, — вскинул голову Миха. — Это круто будет, на самом деле, особенно если прикольно сделают. А нашу жизнь… Слышь, ну никто не умер ведь ещё? Зачем памятники воздвигать? Андрей покивал и согласился. Бодрость и готовность к новым свершениям снова вышли из чата, и остаток дня Миха с Андреем провели, сонными мухами ползая между кухней и гостиной. Активность, как водится, настигла Горшка ближе к полуночи, и он оккупировал домашнюю студию звукозаписи. Андрей пришёл сюда с планшетом, и забрался в кресло с ногами. В такие минуты время будто исчезало, становилось чем-то неважным и ненужным. Жизнь сосредотачивалась в конкретном мгновении. Князь, не отрываясь, смотрел на Мишкины длинные крупные пальцы, сосредоточенно отбивающие бит, что неслышно звучал в больших наушниках, на седовласую, но до сих пор бедовую голову, качающуюся в такт, на сосредоточенно прищуренные глаза в обрамлении длинных пушистых ресниц, и, в который раз за свою жизнь, сходил с ума, влюбляясь в этого человека, единственного и неповторимого, снова и снова. — Андрюха! — Миха откинул наушники и переключился на колонки. — Слушай. Князь подошёл ближе, обнял его со спины, положил подбородок на плечо и утонул в ярком водовороте звуков. — Это охуенно, Мишка. Правда, здорово. — Напишешь текст? — в карих глазах мелькнуло лёгкое беспокойство. — Предлагаешь совместку? — лукаво приподнял бровь Князь. — Ну да, давно мы не баловали наших старых фанатов. — Напишу, — он прикоснулся к нему своим виском и замер, поглаживая шею. — Давай, прямо сейчас! — нетерпеливый Горшок всем корпусом развернулся к нему и угодил в горячий поцелуй. — Нет, Мишка, прямо сейчас, — Андрей сглотнул слюни обожания и жарко выдохнул, — я хочу… Миха не дал ему договорить, крепко вцепляясь в мягкие податливые бока, и глянул прямо в глаза вмиг расфокусировавшимся взглядом, тягучим и сладким. — Я понял, — он встал, чертыхнувшись, и рассмеялся. — Задницу отсидел. Пошли, блять, в спальню. Нашим спинам показан ортопедический матрас. Они шумно пересекли коридор, по пути уронив со стены картину, и рухнули на кровать. Время опять растворилась, исчезло, и Андрей, жадно срывая с Михи одежду, вдруг самую малость пожалел, что их первый раз случился не где-то в подвалах Эрмитажа, которые хранили лишь пару несмелых поцелуев, а гораздо позднее. — Ты чё задумался там, Андрюх? — уловил изменившийся настрой Миха, стягивая с него домашние шорты. — Да думаю… Какими идиотами мы были. — Тьфу, давай ты об этом позже подумаешь? — Миха уронил его на подушки, впился в шею обжигающим укусом, спустился ниже, и «думалка» Князя полностью отключилась. Остались лишь звенящие на кончиках нервов ощущения, сладкие, бурлящие, утягивающие в глубины наслаждения, где нет ничего, кроме них двоих и бешено проплывающих вокруг столетий. — Мы обретём бессмертие только вдвоём, — не смог скрыть свои мысли Князь, когда довольный Миха задрёмывал на его плече. — Иначе будем мучиться, пока снова не встретимся. — Я разве спорю, ё-моё? Будем жить долго и счастливо и умрём в один день. Я серьёзно, Андрюх. Не шучу. Люблю потому что. Бля, ты чё? Андрей смахнул неизвестно как навернувшуюся слезу и виновато улыбнулся, зарываясь носом в копну непослушных волос. Миха уркнул довольным прирученным лисом и крепче сдавил его в тесных объятиях.