Песня о любви

Андрей идёт по стене, держится рукой за шершавую, разъёбанную штукатурку, на которой когда-то были обои. Лампочка тускло горит, освещает его путь — прямо, потом чуть налево, не споткнуться о порожек — в комнату, где сидит Миша, склонившись над бумагой. Они оба уже ничего не соображают, перестали ещё час-два назад. Миха сполз на пол, привалился спиной к ободранному дивану: в руках гитара, но играет он просто бессмысленную, пусть и красивую, череду аккордов. Андрей видит вокруг него свои рисунки, пивные бутылки, чашку с дымящимися в ней бычками, грязную Шурину куртку и — почему-то — подушку в идиотской наволочке в цветочек. Миша напевает свою обожаемую балладу на выдуманном древнем англосаксонском языке. Аккорды к ней не подходят, но это ничего. — О, — говорит он Андрею, и покачивается в его глазах вместе со всей комнатой. — Сиди уже, — отвечает тот, аккуратно подходя ближе. Андрей садится рядом, алкогольный привкус горчит на языке и он срочно забивает его, затягиваясь чьим-то окурком. Миша весь какой-то яркий, с горящей кожей — может, это потому что сейчас закат и солнце светит прямо в окна. Андрей щурится, пытаясь представить, как бы нарисовал эту лохматую, ухмыляющуюся голову. — Блядь, смотри какая хуйня у меня, — говорит Миша, смазывая слова в один большой призыв. Андрей смотрит. Он, кажется, уже слышал эту песню — наверное, напевал раньше сам или спиздил у Михи в полусне. Такое тоже бывало. Он пьяно улыбается, пихает его ногой. — Это ты хуйня! — громко говорит Андрей, ударяя пяткой по полу. Миша смеётся, запрокинув голову, хрипло и весело. Он даёт Андрею листок бумаги, на котором растеклось мокрое пивное пятно, и просит «запиши». Непонятная просьба кажется откровением: Андрей хватает карандаш, смотрит на гитару, потом снова на бычки и на грязную Шурину куртку, на подушку в цветочек. Миша поёт, а он пишет на листочке — «песня о любви». — Ты дурак? — спрашивает тот, переставая играть. Андрей медленно кивает. Из таких вечеров иногда вырастают ночи, полные пьяных споров, а иногда у них получается сочинить что-то хорошее. Хотя сочинять Миша любит трезвым — собранным, сосредоточенным. Андрею нравится, как он весь уходит в себя, собирает и пересобирает свою невозможную музыку, поёт и бренчит на гитаре, пока не онемеют пальцы. Сейчас, конечно, так не получится, Миха пиздецки пьян. Да чего там, они оба. — Песня о любви, — не уступает Андрей, пальцем подчёркивая название, — тебе, долбоёбу, не понять. Миха снова смеётся. — Песня о дрочке, — возражает он, откидываясь назад и укладывая голову на подушку в цветочек. — Только об этом и думаешь, — улыбается Андрей. Он тянет к себе листок бумаги, рисует на нём член — не стоящий, а просто, аккуратный такой, достойный. Пишет на нём «Михина песня о дрочке», и ниже «давно меня никто не мял, я от тоски унылым стал». Даже пьяный, Андрей понимает, что это полная хуйня. — Чё думаешь? — спрашивает он у Миши, протягивая ему бумагу. Тот серьёзно смотрит на неё, всё так же лёжа на спине, сквозь закатное солнце, как ебаный ценитель искусства. — Хуйня, — слишком чётко для пьяного говорит он, возвращая листок на пол, — напиши, что каждый день, но легче не становится. — Это не в рифму, — для вида сопротивляется Андрей, но знает, что Миха прав. — Напиши, что каждый день он думает о ней, но образ так красив и недоступен, что ли-ирический, — Миша делает паузу, пьяно споткнувшись на слове, — герой дрочит и корит себя. Андрей медленно моргает. Ему кажется, что они разговаривают на каком-то выдуманном языке. Или что Миха сошёл с ума и сейчас на самом деле напишет ему музыку на такой текст. — А чё образ недоступен-то? — спрашивает он, начиная набрасывать на листке бумаги очертания девушки. — Блядь, ну красивая она больно, пиздец, — честно отвечает Миша, — и не нравится он ей. — А дрочить-то почему плохо? — всё ещё не понимает Андрей, дорисовывая девушке большие глаза и длинные волосы. Красивая же. — Слушай, ну вот тебе бы хотелось, — Миха аж приподнимает голову от подушки, — чтоб на тебя дрочили против твоей воли какие-то обо-оссанные панки? — Что значит «дрочили против моей воли», на это, нахуй, разрешение надо? — Андрей недовольно хмурится, рисует девушке в руках плакат, на котором выводит буквы «дрочить на меня нельзя!». — А, тебе, это, похуй то есть? — Миха больно толкает его ботинком. — Горшок, блядь, — Андрей от неожиданности аж переходит на прозвище, — да причём тут я? — Я говорю, что это неприятно, понимаешь? — Миша распаляется за мгновение, пьяно хмурится и сидит уже прямо, готовый рваться в бой за истину. — Ну подрочили на тебя и подрочили, чё страдать-то? — спрашивает Андрей, и у него в глазах снова всё покачивается. Он резко, без какого-то внутреннего перехода, вспоминает, как делал это последний раз — пару дней назад, дома в кровати, утыкаясь лицом в подушку. После какого-то размытого, тут же вылетевшего из башки сна. Думает, что даже не помнит, на кого дрочил. — То есть вот ты ей, — Миха агрессивно тыкает пальцем в рисунок, вырывая Андрея из воспоминаний, — скажешь, что на неё дрочишь, и она думаешь обрадуется? — Мих, чё ты приебался ко мне с этой бабой, — смеётся Андрей в ответ, — я на неё не дрочу. — А на кого? — спрашивает Миша, расплываясь в своей плутоватой, пьяной улыбке. Андрей уже знает, что ему скажет, чтобы тот от него отъебался. И Мишу ему заранее жалко, потому что это словно ребёнка ударить. — На тебя, Горшок, конечно, — легко говорит он, пририсовывая девице торчащие во все стороны тёмные волосы и большой улыбающийся рот. Зубы, зубы ещё не забыть. Андрей ждёт его смеха, очень ждёт — даже пьяный, уёбанный и почти бессмертный, он в глубине души боится по-настоящему обидеть Мишу. Ему думается, что в том сне, что ему виделся несколько дней назад, они бегали от какой-то безголовой хуйни — но дрочить-то, получается, было не на что? — Ну конечно, — говорит наконец Миша, и сомнение в его пьяном голосе возмущает Андрея до глубины души, — так я тебе и поверил. Андрей пририсовывает девушке-Горшку полосатую рубашку, во фразе «дрочить на меня нельзя!» зачёркивает последнее слово и пишет «можно». Миша это видит, смеётся и снова пинает его ногой — это довольно больно. — Я, блядь, не разрешал, — говорит он сквозь хохот, — и я тебе не верю. Алкоголь греет Андрея изнутри, мягко кружит ему голову, всё вокруг окрашивает в дружелюбные, приветливые тона. Он тянется за бутылкой, выпивает ещё, доцеживает до дна прямо себе в рот. — Ща покажу, — говорит Андрей, глядя Мише прямо в глаза. Они сидят, как два долбоёба, друг напротив друга; это очень удобно, чтобы разговаривать о музыке и передавать бутылку — пить по очереди — но совсем не удобно, если собираешься напугать друга своим хером. Миша ухмыляется, готовый к любой хуйне, которую Андрей всегда творит, когда выпьет. Он даже кивает. Слегка ёрзает на полу, чуть шире расставляет ноги. С любопытством смотрит. — Лирический герой, — говорит Андрей, собираясь со всей своей смелостью, — корит себя за такое, но перестать не в силах. Он знает, что у друга есть любимая, но… Миха прыскает, смешно закусывая губу. — И вот он руку запускает в одеяния, — говорит Андрей примерно с той же интонацией, что и на выступлениях, и сжимает себя между ног, — и наяривает, будто в последний раз. — Пиздец, — невнятно говорит Миша, дёргая ногой. — А тот, — нагнетает Андрей, пытаясь расстегнуть ремень, — кто украл покой и сон, и ухом не ведёт, проклятый! Сидит, и с пивом смотрит за падением. Миша, будто для правдоподобия, берёт пиво и медленно пьёт, весь красный то ли от закатного солнца, то ли хуй пойми от чего. Андрей вдруг понимает, что и в самом деле готов дрочить — реакция у его организма самая однозначная. Он надеется (готов поставить на это всю свою жизнь), что просто накрутил себя рассказами о самом процессе, да ещё и адреналин и алкоголь дают о себе знать. — Ну и? — глухо спрашивает Миха, не отрываясь от бутылки. — А чтобы против воли не дрочить на друга, — снова обретает дар речи Андрей, — ему он всё и сообщает. А уж если потом бить морду будут, потерпит — или же даст сдачи! Горшок молчит, просто смотрит, отпивает из бутылки и едва заметно дёргает ногой — ботинок всё попадает Андрею по голени. Его молчание почему-то ещё более невыносимое, чем возможные возмущения или пьяный смех. У Андрея слегка дрожат руки: отступать, вроде как, некуда. Он расстегивает наконец ремень, тянет вниз молнию, просовывает руку в трусы. Миха смотрит, глаза у него разве что не горят огнём — ебаное солнце, надо было закрыть шторы, чтобы нихуя сейчас не было видно. — Съеби, мне реально надо, — наконец молит Андрей, не в силах больше выносить этот взгляд. — Тебе надо, ты и вали, — хрипло парирует Миша. Его нога продолжает слегка дёргаться. Андрей зло трясёт головой, двигает кулаком. Ну и нахуй всё. Если Миха хочет смотреть, пусть смотрит. Он опирается второй рукой об пол позади себя, прикрывает глаза. Как там было, красивая девица? Длинные волосы, большие глаза? Он обречённо открывает глаза, потому что напротив нет никакой девицы — только взъерошенный, молчаливый, пьяный Миша. Он, конечно, тоже очень красивый, хоть и приебался к нему, пиздец — смотрит своими глазищами и никуда не съёбывает. Миша красивый даже с синяками, даже без своих ебаных зубов. Андрей зло стонет, стискивая челюсти до боли. Кажется, он первый полезет бить ему рожу. «Обоссанные панки» дрочат без разрешения, блядь. — Вот на-аш лирический герой, — вдруг говорит Миша, да так, что Андрей аж вздрагивает, — дрочит и корит себя. Андрей остановиться уже не может, продолжает дрочить — и смотрит на Мишу во все глаза и вообще, нахуй, не понимает, что происходит. — Я не… корю себя, а! — пытается спорить он, но срывается на блядский, неуместный стон, зло кусает губы. — А недоступный образ перед ним сидит живым укором, — продолжает Миша, и вроде как особо и не шутит, — и, понимаешь, видит всё. — Заткнись, — просит Андрей, дрожа всем телом. Ему очень хорошо, очень плохо и пиздец как жарко. Алкоголь плещется в висках и груди, руку на члене едва не сводит судорогой, так напряжена каждая мышца. Он смотрит на Мишу, видит каждую ебаную черту его лица, каждый заживший кровоподтёк, видит, как в чужом взгляде что-то невыносимо жжётся. Мишина нога дёргается, задевая его ногу, и Андрей с уебищным любопытством думает, а что если у него тоже стои́т? — Ага, щас, — огрызается Миша, утирает рукой пиво со рта и продолжает смотреть. — Что, не стои́т? — невнятно спрашивает Андрей, уносясь на какие-то недостижимые вершины охуевания. Миха яростно смотрит на него и снова пьёт. Ну, хотя бы затыкается. Андрей ускоряется, едва заметно вскидывает бёдра. Что ему тогда снилось? Кажется, просто Миха и снился. Делал что-то… обнимал его. Просто обнимал, и всё, этого достаточно. Андрей теперь думает про этот сон с отчаянием и злостью, но ещё с нежностью — и снова стонет. Как же, блядь, он хочет сдохнуть. Или переползти к Мише и проверить свою догадку. Закатное солнце внимает его страданиям, скрывается за набежавшими облаками. Комната теряет последние краски: ободранные обои, уёбанный диван, грязная Шурина куртка, даже бычки в чашке — всё это становится тусклым, и исчезает из комнаты нереальный, дымчатый полусвет. На лицо Мише ложатся глубокие тени. Андрей вот-вот… закончит, но Мишин взгляд никак не даёт ему этого сделать. — А недоступный образ, который, — Миша сглатывает слюну, едва не кашляет, — лирический герой себе придумал, не существует вовсе. Мы вообще были сегодня пьяными, или мне всё это, блядь, снится, — думает Андрей. Он опять стонет, как-то прям жалко, и морщится, слыша себя со стороны. — Давай у-уже, — говорит Миша неожиданно своим обычным, тихим тоном, безо всяких блядских декламаций. Голос у него низкий, хриплый, язык слегка заплетается. — Если тебе будет легче, у меня то-оже стоит, — всё ещё пьяно добавляет он. В комнате уже совсем темно и нихуя особо не видно. Андрей жадно распахивает глаза, пытаясь ухватить Мишино лицо, но то плавает перед ним каким-то привлекательным, но ебать каким расплывчатым пятном. Миша сидит всё так же — ноги расставлены, спина у дивана, гитара где-то рядом. Его рука — тоже между ног, но только поверх штанов, и он то ли хочет подрочить, то ли, блядь, прикрывается. — Подойди, — резко говорит Андрей сквозь зубы. Ещё несколько секунд, и он прям откинется. Миха хлопает глазами, подворачивает под себя ногу, задевает пустые бутылки. — Блядь, подползи, — зло стонет Андрей, уже нихуя не выдерживая. Он знает, что Миша послушается, тот всегда слушается. Бутылки мелодично позвякивают друг о друга, перекатываясь по полу; он реально встаёт на колени, пьяно покачивается и падает вперёд, вытянув руки, прямо к Андрею. Бумажный лист прилипает к потной Мишиной ладони, карандашное «дрочить можно» смазывается о кожу. Их лица так близко, что Андрей чувствует все оттенки пива и сигарет, какие Миша успел сегодня в себя принять. Какие у него пиздец красивые глаза, думает Андрей, и у него почти физически отъезжает крыша. Миша дышит ему в ебало и смотрит так внимательно, что сдохнуть можно. Андрей с усилием отрывает вторую руку от пола и цепляется за чужую шею; Миха охает, но держится, стоя на четвереньках. Пол начинается качаться с усиленной активностью, комната будто расплывается от жара и темноты. Андрей переставляет ногу, чтобы не упасть, и упирается Мише куда-то в пах, прям в стояк. Они оба дёргаются, синхронно стонут: глаза у Михи стеклянные, огромные, он вздрагивает всем телом. Андрей скулит тихо и зло. — Миха, Мих, — зовёт он, скользя одной вспотевшей ладонью по чужой шее, а другой по своему херу, — не отъезжай, смотри на меня. — Иди нахуй, — хрипит Миша, двигая бёдрами. Его лицо так близко, что Андрей видит, как скатывается к губе капля пота. Он тянется к ней, как сумасшедший, вытягивает шею и вдыхает запах — уже не пива и сигарет, а чужих волос, пота и одежды, вот этот ебаный запах кожаной куртки, который всегда с Мишей, даже когда он в одной рубашке. Андрей тяжело дышит, открыв рот, чувствуя, как сводит ноги и поджимаются пальцы. Он жмёт себя рукой, коротко стонет — вот, сейчас, когда уже нечего, нахуй, терять, подтягивает Мишу вплотную и слизывает эту каплю пота с его рта. И только потом кончает, вздрагивает всем телом и, кажется, едва не уёбывает чужой стояк своим коленом. Комната покачивается вместе со всем миром. Мишино лицо уплывает куда-то в сторону; Андрей, наконец, отпускает его шею и падает на спину, чудом не попадая на одну из бутылок. Ему так хорошо и так хуёво, что даже никакой вины и стыда не остаётся. Пошло оно всё нахуй. Он лежит, рассматривая грязный потолок, ободранные углы обоев, и почему-то вспоминает мелодию, которую Миша напевал вот совсем недавно: пьяное сердце сжимается от восхищения, которое он испытывает волнами, как сентиментальные приходы. Кажется, в том сне он Мишу поцеловал… Недоступная, тупая мечта. — Вставай, — сипит Миша из реальности, трогая Андрея носком ботинка. Он несогласно мычит. Мишино лицо серьёзное, он больше не улыбается, а ещё оно всё мокрое — видимо ходил в ванную, умывался. А может и не только. Андрей начинает смеяться, лёжа на спине, и носок чужого тяжёлого ботинка уж больно сильно впивается ему в бок. — Вставай, — говорит Миша снова. Ладно, это уже серьёзно. С усилием оторвав спину от пола, Андрей сначала садится — голову сразу ведёт, к горлу катит тошнота — а потом, пошатываясь, поднимается на ноги. В комнате уже совсем темнота, но с улицы светят фонари и Мишино лицо опять очень близко. Он такой встрёпанный, молчаливый, хмурый. Андрей знает, что всё-таки обидел его, и сентиментальная волна жалости снова терзает его изнутри. — Что это была за хуйня? — нервно спрашивает Миха, махнув рукой в сторону пола. — Песня про дрочку, — пожимает плечами Андрей. Когда они над этим смеялись — кажется, в другой жизни? — Не еби мне мозг, — напирает Миша, сводит брови к переносице. — Чё ты меня спрашиваешь, ты тоже тут был, — огрызается Андрей. — Чтобы, блять, больше никогда, — выплёвывает Миша, смазывая слова в одно большое негодование. Вообще непонятно, угроза это или просьба, но в глазах у него застыла прям ебаная мольба. — Я ж обоссанный панк, я могу дрочить без твоего, блядь, разрешения, — заводится Андрей вслед за Михой, — чё ты доебался? — Ты пидарас, а не панк, — злится Миша, таращит на него свои полупьяные глаза. Андрей вздыхает и бьёт первым, как и хотел в образе своего лирического героя. Они с Мишей валятся на пол, больше возятся, чем дерутся всерьёз, но всё равно это очень, очень больно. Миха рычит, молотит его кулаками, расстёгнутый ремень пару раз попадается ему под костяшки и, надеется Андрей, тоже причиняет боль. Потом они оба выдыхаются, лежат рядом и смотрят на ободранный потолок теперь уже вдвоём, молча передают друг другу бутылку с пивом, пока Миха не давится и не начинает кашлять. — Долбоёб, — беззлобно говорит Андрей, тянется к дивану, скидывает Шурин куртец с подушки в цветочек и подпихивает её Мише под голову. Растрёпанная голова пьяного Горшка выглядит очень забавно на этой милой наволочке — Андрей снова падает в свой сентиментальный приход. — Извини, лады? — выкашливает Миха, утирая рот ладонью. — Лады, — соглашается Андрей, ложась рядом. — Но больше никогда, — тут же взволнованно добавляет Миша, поворачивая к нему голову. Андрей думает про фигуристую девицу с рисунка, на которую ему нужно было бы дрочить: но смотрит перед собой, и напротив нет, блядь, никакой девицы — только взъерошенный, молчаливый, почти трезвый Миха. Он очень красивый, обречённо думает Андрей, даже с новыми синяками, даже без своих ебаных зубов. Андрей решает, что никогда больше не полезет к Мише со своей дрочкой, со своими ебаными проблемами и со своей влюблённостью. Ему хочется сказать что-то, чтобы Миха снова засмеялся, забыл всю эту больную хуету. — Хуй с ней, с дрочкой, давай лучше песню про Кропоткина, — говорит он примирительно, толкая Мишу локтём в бок, — хотя для тебя это без разницы, получается. И, ладно, хорошо, наконец-то — Миша неуверенно улыбается.