Пах крепким табаком

— Ты в порядке? Пустяковый и безобидный вопрос, неподдельно сквозящий неведомым тоскливым беспокойством, грубо нарушил звенящую тишину, до этого плавно растекающаяся по однотонным стенам школьного кабинета. Томас, от неожиданности услышав чужой, безумно нелепо ломающийся голос, (как-никак, они были ещё юными подростками) невольно вздрогнул. Неуклюже убрал потёртый учебник злополучной математики, который вертикально располагался на обшарпанной парте, полностью закрывающий обзор на впереди сидящего одноклассника. В свою незамысловатую очередь вопросительно смотрящий и, кажется, вовсе не моргающий. Откровенно говоря, парень сам не понимал, в порядке ли. Просто, в какой-то неопределённый критический момент, глаза, заполненные до краёв тяжёлыми слезами, болезненно кусающие бледные щёки, всё чаще останавливались на брошенное лезвие, мирно лежащее на полке скромной ванны, которое, обычно, использовалось для маминой бритвы. Банально дышать стало сложнее, словно и без того несчастные лёгкие, мучительно страдающие астмой, заливались раскалённым и радиоактивным свинцом. Губительно отравлял ничего не понимающий организм. Стало чертовски холоднее, будто из него разом выкачали что-то тёплое и согревающее, оставляя безутешно замерзать. Брюнет толком не знал, послужило ли весомой причиной скандальный развод его родителей, страстно любящие друг друга все эти прошедшие годы. Или, быть может, жизнь попросту перестала казаться неимоверно интересной и захватывающей. Вещи, окружающие его с головы до самых пят, прекратили его неудержимо увлекать, а купленные и бережно хранящиеся комиксы, с диким воплем выброшены в ближайшую помойку. По доброте душевной предоставлять неуравновешенному и неугомонному подростку сложнейший выбор, безусловно, влияющий на его дальнейшую судьбу — не самое рациональное решение миссис и мистера Эдисона. Однако, надо понимать, что другие варианты отсутствуют. Либо оставаться в солнечной Калифорнии, в летние долгожданные каникулы попивая свежий лимонад из высокого стеклянного стакана, пребывая на многолюдном пляже. Либо упаковывать чемодан в Сиэтл, где мерзкий ливень, который точь-в-точь походил на массивный молоток, неистово долбил по черепной головке. Томас выбрал Калифорнию. Томас выбрал остаться с матерью. Он наивно, по-детски смехотворно предполагал, что Калифорния — будет и дальше преданно согревать его, сладостно и убийственно опаливать сверкающими лучами, беспрепятственно проникать под чувствительную кожу, трепетно расцеловывать дрожащие руки и дотла выжигать всё дерьмо, мастерски затаённое в ноющем сердце. Пока вскользь не заметил, что неподвижно стоит посреди того самого обширного пляжа возле разгневанного моря, вглядываясь в чернильное небо, злобно сверкающее только не божественными лучами, а зигзагообразными молниями. — Томми? По каждодневным новостям передавали, что из-за немилосердной жары на прошлой неделе, в некогда лучезарной Калифорнии — хлынули грозовые дожди, призывно заставляющие всех жителей прятаться под разноцветными зонтами. Или, ещё лучше и безопаснее — насовсем спрятаться дома. Томас же упёрто считал, что это — из-за него. Из-за его поспешного необдуманного выбора. — Эй. Эдисон, разумеется, не являлся невообразимым идиотом. Он старался продумывать всё до мельчайших деталей, действуя исключительно благоразумно и грамотно. Усиленно напрягая все возможные мозговые извилины, некие шестерёнки, без устали крутившиеся где-то там, в вышеупомянутой черепной коробке. Или некая ярко горевшая лампочка, которой парень отчаянно не давал сдохнуть. Правда, Томас не учёл одного — всему, рано или поздно, приходит логический неминуемый конец. Лампочке, звонко треснувшая в его непослушных руках, мелкими заострёнными осколками хищно впившись в бледные ладони. Нервам, туго натянутые, словно струны акустической гитары. Всему пришёл скорый конец, стоило подростку на долю секунды почувствовать себя безмерно виноватым в том, что в — залитой счастливыми улыбками и заразительным смехом — Калифорнии резво стало мрачно. Кареглазый от всепоглощающей тревоги хочет вырвать себе все зубы с корнями, содрать собственное лицо до белоснежных костей, переломать все пальцы, размазать себя по неровному асфальту, распластавшись в позе дурацкой звезды, которую видал много раз в детских книжках, связанные с безграничным космосом. Он хочет истошно и пронзительно кричать, перед этим набрав побольше воздуха, катастрофически не хватающего. Напрочь отрезать уши, чтоб заткнуть скрипучие монотонные голоса, шёпотом говорящие ему наперебой. Зазубренным ножом выколоть глаза, от корки до корки выучившие этот чрезвычайно прогнивший для Томаса мир. Он блаженно мечтает раствориться в затяжном ливне, мысленно жаждая, чтоб тот оказался кислотным. — Томас! Но магическим образом рядом оказывается шевелюра светлых растрепанных волос, необычно отливающие золотистой пшеницей, которую Эдисон помогал выращивать у бабушки с дедушкой. Их обладатель любил привычным жестом забавно морщиться, закуривая какие-то дешёвые, взятые на последние гроши в местной лавке, сигареты. Чей аромат заветно дарует брюнету убаюкивающее спокойствие и тишину. Они поразительно напоминали те беззаботные времена, когда его величественный отец, лениво рассевшись в плетёном кресле в просторной беседке, держал также лениво меж пальцев толстую коричневую сигару, свободно распространяющая клубок едкого дыма. Тогда Томасу было всего лишь семь неполных лет. Но он по-прежнему помнит этот омерзительный аромат, яро засевший под коркой головного мозга. Ньют пах так. Пах крепким табаком. Тем, сука, самым, который мистер Эдисон ни на минуту не выпускал изо рта, нещадно дымя по всему пространству. Другой человек незамедлительно зажал бы собственный нос, тактично попросив отойти, лишь бы не вдыхать этот тошнотворный, почти гнилостный запах. Однако подросток сильнее обнимает непутёвого блондина, давно наплевав с высокой колокольни на тоненькую длинную сигарету в костлявой руке. Однако темноволосый ещё жарче впивается в чужие, покрасневшие губы, вновь абсолютно наплевав на то, что из-за вышесказанного запаха — у него обостряется бронхиальная астма. Главное — те голоса покорно утихают, та тревога, бившаяся внутри него в бесконечной агонии, утихает. — Томас Эдисон, мать твою за ногу! Стремительно выныривая из сумбурных и скачущих мыслей, тот, словно невероятно ошпаренный, бешено дёрнулся, испуганно взглянув на обеспокоенного одноклассника. — Что? — Я спрашиваю, ты в порядке? — Ньют, кажется, и впрямь остро переживал, раз машинальными нервными движениями теребил кожаный браслет на худощавом запястье, робко подаренное Томасом. — Я? Да, конечно. В порядке. И юноша частично не врёт, неотрывно вглядываясь в эти, будто тихий омут, глаза, обрамлённые пушистыми чёрными ресницами. — Что ж, раз в порядке, то не хотел бы ты составить мне компанию после этого урока? Чертовски хочу курить. И Эдисон, метко подмечая чужой соблазняющий язык, проворно юркнувший меж ровного ряда зубов, судорожно цепляется за пластмассовый ингалятор, находящийся в кармане серой кофты. — Хотел бы. Томас отлично понимает, что он не в порядке, всякий раз намеренно не используя дьявольский ингалятор во время смертельных приступов, намеренно изрисовывая запястья пунктирными линиями, намеренно не заботясь о себе. Но он уверен в том, что, пока отчётливо слышит чарующий смех светловолосого — ни в коем случае не даст себе упасть ещё ниже, окончательно и бесповоротно утонув в багровой луже запутанных проблем. И юноша частично не врёт, в этот промозглый вечер бесстрашно разгуливая по краю скользкой крыши, с искренним любопытством рассматривая бесчисленное количество недоступных звёзд. Томас не в порядке. Однако Ньют всегда будет держать его на шатком плаву.