we can be heroes, just for one day

We could steal time, just for one day We can be heroes, forever and ever What d'you say?

Енджун читал где-то, что действенным методом является счет. И он правда пытался. Задыхался в лунном испещренным увесистыми тенями жалюзи озере на холодном полу, безобразно разливая сердце бесконечным проливным ливнем. В такие моменты ему казалось, что грудная клетка у него абсолютно пустая — постучи, и эхом взвоет невесомая каверна; так пугают детей густым лесом, полным чудищ, в котором, на деле, и стрекота цикад не сыскать. По его ребрам парили сердечная сорочка и — всего-то — нескончаемые слезы. Он часто-часто дышал, чувствуя, как сдают легкие. Енджун их в том не винил — сам едва справлялся. Может, даже надеялся, что однажды и впрямь не справятся — не так важно, легкие или все-таки он. А когда, бывало, истощалось встревоженное здравомыслие, и неподвластное ему тело заходилось в мелкой судороге от нехватки кислорода — или из-за пустующей грудной клетки, — ужасно пугался. И считал, считал, считал. Считал бумажных журавлей под потолком, разноцветные медиаторы в деревянной шкатулке, разукрашенной лаком для ногтей, считал корешки комиксов, пляшущим воспоминанием расставленные на полке над кроватью рядом с любимыми енджуновскими классиками. Енджун где-то читал, что это вообще-то помогает. Но ему, в общем-то, уже мало что поможет. В нем цвел первозданный хаос — мнимые философы и чудаковатые преподаватели греческого из историй про убийства сочли бы его всецело прекрасным и признали бы истинным великолепием. Енджун видел себя в зеркале — иногда жалел, но сил, чтобы наконец его разбить не было, — и наблюдал лишь изуродованное болью лицо. Соль едких слез проела бледные щеки, гранатовый нос на их контрасте, казалось, вот-вот лопнет. Он не был и вполовину красив, зато страшно, страшно безумен. Он баюкал беспорядок — заледенелые стопы обратились в камень, под ребрами рокотало цунами, а в горле — дюна. Отличие лишь в том, что никакого оазиса не было. Енджун иногда молился. Молился вновь уловить малейший намек на свой мираж. Молился и царапал в бессилии предплечья, стараясь перекричать дребезжащий звон в ушах. Он лежал в лунном озере на холодном полу, испещренном тенями жалюзи, и смиренно вглядывался в дверь сквозь толщу собственных слез. Енджун ждал, когда та привычно скрипнет и мелкой поступью, бесцеремонно шаркая мягкими тапками в виде щенят с языками навыкат, зайдет он. Невесомо сядет подле него, запустит хладные пальцы в енджуновы волосы и, прижавшись к его груди, под которой пугливо из-под пяток вынырнет сердце, живое, страшно истощенное, взволнованно зашепчет — какую-то ерунду, вроде, как он провел день или что прикупил по дороге пиццу и забыл попросить убрать из нее помидоры. Засмеется ему в солнечное сплетение, тихим-тихим, хриплым, булькающим смехом, растряссая их тела. Случайно, быть может, уляжется так, что у Енджуна от боли все вмиг взвоет, начнет извиняться, по обычаю, бесконечно долго. А Енджун будет слышать лишь то, как мерно кровь заливается обратно в сердце, и оно, неуверенно и шатко, начнет пускать ту по телу — к ногам прильнет былая чувствительность, а в пустынное горло зальется вишневый морс, ужасно переслащенный. Его оазис улыбнется, натянет рукав на ладонь и совсем неаккуратно сотрет с румяных щек слезы. Спрячет переживание за глазами-щелками, широко улыбнувшись. Енджун всегда ждал только его, бездумно вглядываясь в дверь, чувствуя, как паника степенно отступает, кутая его в хладное умиротворение. — Снова кошмары? —Спрашивал Бомгю. Енджуна передернуло — он мелко содрогнулся, зажмурился от страшной сухости в глазах и повернул голову. Под затылком перекатилась кость, зашуршали джинсы. Бомгю облокотился на кровать, запрокинув голову на простыни и уставившись в потолок — на цветастых журавлей. Енджун прищурился, как если бы он увидел воочию то, во что никогда не верил. Точенная челюсть медленно размыкалась и смыкалась, по тонкой, красиво очерченной шее раскатывались слова и волнение. Быть может, влюбленность. — Что на этот раз? —Не дожидаясь ответа, тихо спросил Гю. Енджун вдруг осознал, что не помнит, как долго они просидели вот так. Бомгю чутка пыхтел, ерзая на месте, — наверняка отсидел себе все, пока старший бесцельно блуждал по острогам подсознания, отсыпаясь на костлявых коленках. — Как обычно, — его голос стремительно утонул в тишине, дрогнув, точно ветвистая длань на ветру. Енджун почувствовал даже сквозь прикрытые веки, как взгляд Бомгю упал на его подрагивающие ресницы. Тотчас же обдало запахом черничной жвачки, но слов не последовало — он подбирал выражения. Бомгю вообще-то за словом в карман не полезет. Умудрялся такое выплюнуть иной раз, причем не важно, к месту или нет, что потом с сотню лет пришлось бы вдумываться в причинно-следственные связи и блуждать по виртуальной проекции черепной коробки взбаломошного болтуна. А тут молчал. Долго и пытливо, растягивая меж мраморных клыков сиреневую жвачку. Енджуну снилось, что Бомгю мертв. Он никогда не запоминал причины, помнил смутными образами лишь похоронную процессию, дубовый гроб и безликих людей вокруг. Бомгю первое время пытался шутить, что это и к лучшему — мол, говорят, если во сне человек умирает, значит, проживет долго и счастливо. А потом стал замечать сухоцвет фиалок под енджуновыми глазами, ни видевших сна, казалось, весь прошедший век. И молчал. Бомгю умирал в его снах снова и снова. Енджуну до тошноты невмоготу проживать и мгновение в ужасающем дне сурка. Иногда сны пропадали — Енджун изводил себя настолько, что падал в беспамятстве и отсыпался сутками. Иногда в обнимку с Бомгю, чуть чаще — со снотворным и пролитой кружкой воды на прикроватной тумбе. Первобытный страх не обуздать даже под предлогом полнейшей осведомленности о том, что это всего лишь сон. Одна только мысль потерять Бомгю сродни собственной кончине. Енджуну иной раз казалось, что это он мертв. Застрял в межпространственной червоточине, пока его бросает из ада прямиком в лимбо. Бомгю однажды сказал, что после смерти их всех ждет «ничто». Они долго мусолили эту тему — Енджуну тогда удалось стащить пачку табака, и они растягивали поочередно самокрутку прямо без фильтров, — и пришли к выводу, что «ничто» даже страшнее, чем ад. Потому что о последнем у них есть хотя бы представление — котлы, вилы, пекло (Бомгю пошутил про свинозомби, от несуразности шутки их развезло еще, по меньшей мере, на полчаса); а ничего есть ничего. Неизвестность, иными словами. У Енджуна тогда пробежались мурашки от грациозности их умозаключений — на самом деле, то были пальцы Бомгю, который посчитал, что до безумия боится оказаться нигде и ничем. Енджуну пришлось пообещать, что если Бомгю и придется кануть в небытие, то он всенепременно последует за ним, и они вместе станут ничем. —Я.. —Давно ты тут? —Перебил Енджун, распахнув глаза. Бомгю чуток заискрился — обронил самую крохотную улыбку, самый легчайший полуизгиб губ. Енджуна аж отпустило. Бомгю — антидот. —Не уверен, —чуть живее ответил Бомгю, пожав плечами, —не запомнил, как пришел. —Он помолчал, клюнул Енджуна в подбородок и тихонько спросил: —А ты помнишь? Енджун не знал. Бомгю всегда приходит тихо и незаметно. Так же и уходит. Енджуну бы чуток поспать — опять путал цифры, даты и время. Лицо у Бомгю тоже расплывчатое, глаза — так и вовсе бесформенные миндалины. —Значит, давно, —резюмировал он, аккуратно подхватил енджунову голову и переложил на подушку. Бомгю поднялся. Енджуну шарканье по паркету показалось колыбельной — он поерзал с секунду на подушке, подложил под нее руку и всмотрелся в худощавую фигуру, мельтешащую по всей комнате. Бомгю снова босой. Енджуну не нравилось, когда он босой, — он часто болел и совершенно ничего не делал, чтобы хоть как-то воспрепятствовать собственной иммунной системе в ее потугах к самоубийству. —Гю.. —Вышло чуть более раздраженно, чем Енджун задумывал. Бомгю захихикал и распахнул плотно задернутые шторы. На них пал свет. Такой, какой можно увидеть лишь в предсмертной агонии. Словно вот-вот — конец света, и солнце, сбитое, точно перепел, ошалело летело на них — невыносимо яркое, в кровавом зареве, разрывающее все основы бытия и их бесконечный романтизм на тему последних выживших. —Гю, —настойчивее протянул Енджун, бесцельно карабкающийся по полу в поисках укрытия от стремительно надвигающегося дня. —Так ведь весна, —хихикал он, кутая босые пятки в тапки в виде щенят с языками навыкат. «Ты и летом заболеть умудряешься», — подумалось Енджуну, но сил говорить не осталось — все ушли на тщетные попытки не забывать дышать. Взъерошенные волосы у Бомгю, обрамленные слепящим светилом, представлялись ему колосистыми полями, бескрайними и бесконечными. Умиротворенно потряхивающимися на легком ветру. В них можно было запросто затеряться, стоит только пожелать. Иногда Енджуну казалось, что Бомгю ему снился. Не мертвый, в уродливом дубовом гробу в безвкусном черном пиджаке, который был велик ему в плечах. Нет. Вот именно таким — нереально живым, волшебным и взъерошенным. —Я стащил у отца «Бойцовский клуб». Бомгю ковырялся в своей сумке, увешанной значками и брелками. Енджун обычно узнавал его по их звону. В последнее время он так мало спит, что едва ли способен уличить даже присутствие собственного духа в своем же теле. В ушах звенело громче, если рядом не было Бомгю. Кассета в потрепанной упаковке с наклеенным в углу зайцем из-под батончика несквик проскользила по полу прямо к ногам Енджуна. Он вообще-то уже видел этот фильм — прошлой весной, когда его повторно крутили в кино. Но Бомгю отказать невозможно. Тем более если он втайне стащил что-то из магазина отца. Потому что за такое ему обычно прилетало, если ловили. А его ловили, если Енджун отказывался смотреть что-то — Бомгю просто подолгу таскал кассету с собой, откладывая просмотр в одиночку настолько долго, что пропажа в итоге становилась явной. Енджуну не раз приходилось латать Бомгю. У них в этом абсолютная идиллия — он клеил пластыри на костлявые предплечья и колени, осторожно дул на разбитую губу и едва сдерживал смех от корчащегося в чрезмерном драматизме выражения лица страдальца. А Гю, в свою очередь, терпеливо сидел часами рядом с бьющимся в истерике Енджуном, заново учился считать рядом с ним, помогал не забывать дышать. Бомгю завалился Енджуну на бок, пересчитал на всякий случай выпирающие ребра и щелкнул кнопкой. Подтолкнул ногой коробку пиццы поближе к ним. Енджун прыснул — помидоры и впрямь тонули в остывшем сырном озере — и принялся не спеша очищать кусочек за кусочком от зловещего овоща. Бомгю потягивал переслащенный виноградный морс из зеленой в белую полоску трубочки и ковырял потертые швы на енджуновых джинсах. Есть своя прелесть в том, чтобы в миллионный раз пересматривать фильмы, — Енджун мог спокойно любоваться Гю и реагировать на его вовлеченность в фильм в случае, если его уличат во невнимательности к фильму. Бомгю в этом деле был как никогда серьезен и страшно, страшно дотошен: один взгляд в сторону, и вот они в сотый раз пересматривали один и тот же момент. —Ты не ходил на учебу? —Вдруг задумался Енджун, поглаживая коротко стриженные волосы на затылке Бомгю. Гю подобрался. Енджун вообще-то тоже не ходил, и уже очень долгое время. Он затруднялся ответить, почему, но помнил совсем-совсем смутно, что так было велено дотошной тетей, которая имела дурную привычку затачивать карандаши в автоматической точилке даже в тех случаях, когда грифель затупился совсем, совсем немного. Она носила узкие очки с тонкой оправой и выпирающими плотными стеклами, любила давать ему всякие тесты, где приходилось рисовать — Енджун терпеть не мог рисовать, за него это делал Бомгю, если выпадала возможность, — и невообразимо много умничала. Настолько, что у Енджуна ее бубнеж застревал в ушах вместо звона иной раз. Она носила несуразные юбки-карандаши, воплощала клишированный образ учителя из этих учебников по английскому и вообще-то носила бейджик, где под именем было выгравировано черным по белому — «психолог». Она сперва давала ему справки о несостоянии посещать школу. Пыталась помочь, лишая его при этом единственной отдушины в лице Гю, который, когда это все началось, переворошил директорский кабинет и добился перевода в его класс. Енджун тогда усомнился в ее компетентности — он много раз говорил, что не желает расставания с Гю. Она лишь корчила сочувственные лица и уединялась с родителями. Мама от нее убегала вся в слезах, а потом ему назначали курс таблеток — Енджун в жизни их столько не пил. А потом она додумалась предложить перевести его на домашнее обучение. Теперь Енджуну приходилось вставать в рань, коротать время за учебниками, изо всех стараясь не пасть в лапы рефлекции, которая, точно недобитая собака, терзала его изнутри. Раньше он обычно спал до обеда, пока уроки в школе не заканчивались — Бомгю сразу шел к нему. Это было терпимо. Сейчас тяжелее. —Неа, —напряженно выдавил Гю, откусив от пиццы крохотный кусочек, — вчера сказали, что сегодня контрольная, а я не готовился, потому что.. Потому что пробыл весь день у него. Енджун поджал губы, помолчал с секунду и неуверенно начал: —А твои родители.. —Да брось, они уже и не надеются, что я школу-то закончу, —весело усмехнулся Гю, и Енджун почувствовал под пальцами, которые блуждали от головы к плечам, дрогнувший мускул. Он не посчитал это веселым. —Да ну чего ты, даже у Субина есть все шансы, не ставь на себе крест раньше времени. Бомгю засмеялся. Енджуна иногда пугало, как он умеет смеяться. —Субина уже в сборной ждут, конечно, он старается, чтобы не профукать свой единственный билет в райскую жизнь. —А тебе разве незачем стараться? —Енджун нервно ковырял родинку на шее Бомгю, несильно, подушечками пальцев. Бомгю притих. Затем он поднялся, отложил пиццу обратно в коробку и открыл было рот, чтобы что-то сказать. Что-то несоизмеримо важное, что-то крайне серьезное — Енджун чувствовал это всем своим телом. Он знал этот взгляд Бомгю; запомнил, потому что они его пугали. Скрипнула половица. Та самая, под порогом перед самой дверью в комнату Енджуна. Кто-то пришел, но он не мог заставить себя проверить, отвернуться, отвлечься ни на мгновение. Бомгю дернулся от неожиданности и перевел взгляд на дверной проем. То нечто, бушующее в его взгляде, безвозвратно утонуло, как, бывало, тонул в них сам Енджун. —Джун? —Голос хриплый, шумный и шуршащий. Енджун раздраженно вздохнул, еще раз мазнул взглядом по отстраненному лицу Бомгю и повернулся к вошедшим. —О, пицца? —Воодушевленно протянул Кай так, словно не на его лице еще пару секунд назад была вселенская скорбь — Енджун такое всегда улавливал особенно чутко. —Да, Бомгю купил по дороге, —улыбка выдалась слабой; Енджун с трудом заставил себя сесть прямо. На мгновение повисла неловкая тишина. На лице Кая вновь нарисовалось это выражение, от которого Енджуна уже воротило, — он ненавидел, когда его жалели. Тэхен стоял чуть поодаль, и его лица не было видно. Енджун посчитал, что это даже к лучшему. Субин первым потревожил тишину. Он неуклюже уселся на полу всем своим немаленьким телом, подобрал ноги к груди и всмотрелся в фоновую картинку. Вновь расцвел в улыбке: —Опять «Бойцовский клуб»? Мне тоже безумно понравилось. Бомгю улыбнулся ему, но Субин не заметил. Енджуновы пальцы ныли от желания вновь затеряться в волосяных солнечных садах, но Бомгю отчего-то стеснялся его друзей и держался их стороной. Раньше у них были славные отношения: Гю иногда корил себя за то, что испортил их и еще больше — за то, что Енджун из-за этого относился к ним чуто более пренебрежительно. Сам старший считал это чепухой, но раздражение вилось в нем почти неосознанно и настолько явно, что отрицать было верхом глупости. —Ага, —неуверенно улыбнулся Енджун, пытаясь нащупать пальцы Гю своими — те были ужасно холодными, — меня заставили. Бомгю неловко хихикнул, и Кай тоже уселся на пол, поближе к Субину. —Я вот ни разу не смотрел его, —поделился он и всмотрелся в горки выдранных из пиццы помидорок в углу картонной коробки; скривился в мягкой улыбке, —можно кусочек? Енджун, обернувшись, взглянул на Бомгю, ожидая его ответа; тот едва заметно кивнул. Старшему пришлось повторить жест Гю — язык его тела был мало известен кому бы то ни было, кроме самого Енджуна. Кай растеряно взглянул на Тэхена за своей спиной, затем на Субина, который старательно делал вид, что все в порядке, и, наконец, стащил кусочек из коробки. Снова тишина. Енджуну она даже более противна, чем бесконечный звон в ушах. —Как… —Озарился Енджун, — как ваша контрольная? Краем глаза он заметил, как Бомгю застыл истуканом. —Контрольная? —Непонятливо переспросил Субин, почесывая затылок. —О, к-контрольная! —Перехватил Кай, суетливо заерзав на месте. —Совсем не готовился, завалил сто по сто.. Придется торчать в учительской за объяснительной. Енджун удивленно вскинул брови — вообще-то Кай прилежный ученик. Даже Тэхен мог забыть что-то или проспать, а то и вовсе не прийти, если ему что-то неинтересно, но Кай был тем, у кого они все дружно списывали, пока их, разумеется, не ловили. Щепетельности в отношении учебы ему не занимать — в такие моменты Енджуну становилось неловко; все-таки его состояние тоже на них немало влияло. А он был крайне плох. —О, сходите с Гю? —Предложил Енджун, легонько похлопав по ладони Бомгю, которые сделались совсем льдистыми, почти как пол. —Он сегодня прогулял, придется отчитываться, его пугают учителя. Кай задумчиво застыл. —Может, хватит? —Раздраженным отгласом, точно эхо в тиши, послышался голос Тэхена. Субин подорвался с места, принимаясь нервно топтаться на месте в нерешительности. Енджуну не понравился тон голоса Тэхена. —Тэ.. —Начал было Субин, а Енджун плотно сжал челюсти. —Что «Тэ»? —Выпалил он. —Думаете, мы помогаем ему? Думаете, от этого ему станет лучше? —Что ты имеешь в виду? —Нервно, почти озлобленно обронил Енджун. Бомгю испуганно поддался назад, и пальцы из-под его ладоней неминуемо ускользнули. Кай аккуратно взял Енджуна за плечи, стараясь отвлечь от перепалки друзей. —То и имею, что мы продолжаем подыгрывать тебе в твоей лжи самому себе, а эти придурки считают, будто мы делаем охренеть какое доброе дело. —Следи за словами, —просипел Субин, тоже потихоньку распаляясь. —Это медвежья услуга, парни, как вы не понимаете? —Голос у Тэхена дрогнул и прозвучал чуть визгливо, словно кто-то выронил стеклянный бокал, и он разбился на бессчетное количество осколков. —Никому от этого легче не станет. —От чего, Тэ? —Енджун бесконтрольно оттолкнул Кая, и тот, отлетев, едва слышно всхлипнул. —Ты понимаешь, о чем я. —Уверенно выплюнул Тэхен. —Тэхен. —Настойчивее попросил Субин. Енджун взглянул на Бомгю через плечо — он весь трясся, пряча лицо в коленях. Плакал. О господи, Бомгю плакал. —Хватит, —злость Енджуна сняло рукой, и он глубоко вдохнул, степенно выдохнул; продолжил: —вы пугаете Гю. Тэхен прыснул. Енджун еще никогда так быстро не воспламенялся вновь, когда от него оставался лишь пепел. —Пугаем Гю? —Переспросил Тэхен голосом, словно не верил своим ушам. —Это мы его пугаем? А может это ты.. —Тэхен! Крик Субина прозвучал столь оглушительно, что Енджуна тряхнуло. Из вселенной словно выбили все прочие звуки, и теперь, на раскат, степенно стекались обратно и всхлипы Кая, и ерзанье Гю за спиной, и собственной тяжелое дыхание. Тэхен, точно в воду опущенный, стих. —Достаточно. —Попросил Субин уже мягче; он поднял тяжелый взгляд, прикованный до того к полу под его ногами, и перевел его на Енджуна. —Мы хотели проводить тебя к психологу. Сегодня, помнишь? Енджун, все еще оторванный от реальности, взглянул на бесконечные кубики клейких стикеров над его кроватью — где-то там в множестве напоминаний затерялось еще одно. Он правда забыл. —Могу.. —Неуверенно вздохнул Енджун, нервно облизнув губы, — могу я взять с собой Гю? Субин выглядел совсем разбитым. Он вынужденно помотал головой. —Е-ему надо отдохнуть, пускай придет в себя, —предложил Кай. Енджун взглянул на Бомгю. Тот, словно почувствовав, поймал его взгляд и слезливо улыбнулся, совсем-совсем слабо. Он быстро-быстро закивал, принимая предложения Кая. Енджун помедлил с секунду, затем перевел взгляд на Субина и первым направился к двери, злобно толкнув плечом стоящего рядом Тэхена. Тэхен был первым, кто заметил, что с ним что-то не так. На самом деле, они с Енджуном не особо хорошо общались, в школе такое бывает: все сбиваются стайками и те, кто нигде не успел, по итогу вынуждены были схлопнуться, чтобы как-то выживать. Все на деле даже в половину не так патетично — Енджуна еще в начальной школе подобрал Субин, а к тому оголтелой сорокой привязался Кай. Позже Кай за руку притащил Гю, а за ним деревянным срубом появился и Тэхен. Так что он, на деле, Енджуну друг через десятое колено. И тем не менее Тэхен был первым. Енджун не вкладывал во все это глубокий смысл — Субин просто не любил смотреть в глаза истине, а Кай распылялся для других настолько, что выгорал дотла и приходил к ним, чтобы отдыхать. Гю.. Бомгю тогда пропал. Не в действительности — Енджун-то знал, — но из воспоминаний стерся прочно. В круговерти металлического лязга мыслей и тягуче-вязкого варева эмоций он, крохотный и кроткий с ним, просто затерялся. Иногда Енджуну казалось, что он все еще где-то там, по ту сторону изгороди. Он совершенно не помнил ничего из того, что было с ним в тот период — лишь смутные образы, в которых шаткая фигура Гю не читалась даже при большом желании, — ничего, кроме Тэхена, который первым спросил, все ли у него хорошо. Енджун не вкладывал в это глубокий смысл, просто, он имеет в виду, что больше было некому. Тэхен всегда замечал такое: указывал учителям на их ошибки, поправлял других, приглаживал енджуновы волосы, которые не взял никакой из муссов сестер Кан. Он всегда был таким — тихим и внимательным. Чутким до боли в челюсти, до хруста в грудине, до раздражительных желваков. Упрямый, прямолинейный друг через десятое колено, который, спросив, все ли хорошо у Енджуна, был вынужден в одиночку справляться с его бесами, которые, не выдержав взволнованного тона, хлынули из груди наружу. Рыцарь с проплаканной рубашкой, с дрожащими руками на необъятной спине. Енджун ненавидел Тэхена. Потому что он еще ни разу не ошибался. — Чхве Енджун? Тяжело сказать, от чего именно он вздрогнул — от осознания, что он уже не в комнате и совсем не помнит, как он оказался снова здесь, в кресле, под пледом в морскую волну и с облепиховым — отвратительным — чаем под рукой, или от того, с каким противным звуком заскакала по столу ручка в плотно сжатых кулаках психолога. — О чем ты задумался? —Претенциозно ласково прощебетала она, поправив тонкие очки на высокой переносице. Голос у нее был обрывистый, словно каждое словно давалось ей с трудом. Признаться, Енджуну куда приятнее было слушать тиканье настенных часов — хотя их он тоже не любил, — или скрежет мела по доске, от которого его выворачивало наружу. Быть может, он заделался мазохистом? Или эта женщина внушила ему своими психологическими приемами, что он таковым является? На самом деле, Енджун читал, что они на многое способны — раз исцеляют от смерти, то к ней привести и вовсе проблем не составит. Он тогда жутко перепугался. Не потому, что решил, что ему могут навязать суицидальные наклонности, а потому, что ему могут внушить, скажем, нелюбовь к помидорам. Вот же жуть. Когда он пошутил так при друзьях, реакция была неоднозначной. — Енджун, —устало выдохнула женщина, мельком глянув на часы. Енджун повторил этот жест и с ужасом осознал, что не помнит, как давно он здесь; он неуверенно было открыл рот, чтобы поинтересоваться, и женщина, предугадав его вопрос, вежливо поделилась: — мы молчим уже сорок минут. Сеанс длится всего час. Енджун понятливо закивал и закрыл рот обратно. Психолог трижды пожалела, что не дала ему все-таки спросить самому — так бы за весь сеанс сказал хоть слово. Точно пожалела: Енджун тоже немного за ней наблюдал. Знал, когда она злится, но компетентно отмалчивается. Знал, когда неумолимо его жалеет, когда он решается заговорить. Знал, когда она что-то из того, о чем ведал ее пациент, не одобряет. Он адаптировался и теперь выживал. — Как прошел твой день? — Вновь решилась она. Енджуну она даже нравилась. Ну, иногда. Посему сейчас, решив проявить благосклонность — вообще-то он жалел денег родителей, которые платили ей за час столько, сколько хватило бы снимать апартаменты в небоскребе в центре Сеула с видом на реку Хан до самой смерти, — он задумался. — М-м, — Енджун прикрыл глаза, вспоминая, как утром чуть не захлебнулся в собственных слезах, — здорово. Я выспался, мне даже ничего не снилось. Устал, наверное, вот и рубануло. Он обронил мимолетный взгляд на психолога, та одобрительно закивала, щелкнув ручкой и начеркав что-то в свой блокнот с видом крайней важности. — А потом.. Я, на самом деле, решил прогулять онлайн классы, но я порешал немного пробных тестов к выпускному экзамену. —Енджун, по правде, и бланков-то ни разу не видел с тех пор, как был переведен на домашнее обучение. —А потом ко мне пришел Гю, и мы.. Он принес кассету, опять стащил у отца в лавке. Я, на самом деле, думаю, что он в курсе. Ну, его отец. Что Гю ворует у него кассеты. Я имею в виду, было бы странно, скажите, если бы каждый день у тебя воровали из-под носа, а ты ни слухом ни духом об этом? А еще он принес пиццу.. С помидорами. Енджуна вело. Он волновался так, словно оказался здесь впервые. Енджун знал, что говорить о Бомгю почему-то нельзя. Не знал почему и действительно ли это так, но он точно знал — Гю в разговоре с кем бы то ни было исключительное табу. — Он же их терпеть не может, —Енджун крутил на палец шнурок от толстовки, натягивая случайно капюшон вокруг напряженной, взмокшей шеи, — мне пришлось убирать их для него. Он сказал, что прогулял школу и.. — Енджун, — тихонько позвала психолог, но Енджун, точно обезумевший, продолжал лепетать: — Потом пришли ребята, Гю в последнее время их очень боится. Им он, кажется, тоже почему-то не нравится. Раньше все было хорошо, я не совсем понимаю, что вдруг слу.. — Енджун! Голос звучал пощечиной и ощущался едким теплом по всему телу; холод вместе с тем разлился прямо на голову. Енджун замолк в одночасье. На стол приземлились узкие очки в тонкой оправе. Покатившись по столешнице, на пол упала ручка. Какая-то очень дорогая, с гравировкой. — Енджун, ты.. Тебе удалось вспомнить что-то еще? Енджун замолк. Вспомнить? Разве он здесь не для того, чтобы эта женщина помогла ему вспомнить? — Воспоминания могут приходить случайно, — между тем разглагольствовала она, аккуратно сминая холщовую блузку цвета хаки, — знаешь, с запахами и фразами. Во снах. Сон — это проекция пережитых событий и эмоций, слышал о таком? Сначала тебе покажется это немного странным, ты можешь видеть вещи, которых никогда прежде не видел, и они могут тебя пугать, но пойми, это может быть важно. Она разговаривала долго. Кажется. Енджун не знал наверняка, потому что время будто бы схлопнулось. Однажды Бомгю читал ему Кэрролла, и тогда он ощущал то же самое — словно в мясорубке времени и пространства он сам, изувеченный, потасканный и разбитый. А вокруг все хаотично метастазировало. Енджун, на деле, хорошо притворялся, что все нормально. Потому что это не так. Потому что он не знал, зачем ему терапия и таблетки, почему все вокруг что-то умалчивают, почему из его памяти пропал целый кусок воспоминаний. Он делал так, как ему велено делать, но никто не объяснял, зачем. Каждый сеанс у него спрашивали, как он себя чувствует. Енджуну еще ни разу не хватало смелости признаться, что он не понимает, как он должен чувствовать себя. Ему давали карточки и наставления, заставили учить дежурные фразы, наказывали вести себя определенным образом, и Енджун искреннее недоумевал, почему на главный вопрос, ответ на который они пытаются в нем найти, ответа ему не заготовили заранее. Это бы здорово облегчило им всем жизни. — Теперь понимаешь? — Голос отчеканил точкой. Енджуна вовремя тряхнуло в реальность; ему удалось состряпать заинтересованный вид. — Сны — это язык, на котором наше подсознание говорит с нами. Что тебе снилось? Енджуну моргнул, почесал глаз. Зажмурился плотно и попытался подышать, чтобы проверить, работает ли насос под ребрами. Все пока что исправно. Что снилось Енджуну? Мертвый Бомгю. Что этим хотело ему сказать его подсознание? Что Бомгю вскоре умрет? Что он боится, что Бомгю умрет? Что Бомгю уже мертв? Что Бомгю — он сам так говорил — проживет вечность? Что его подсознанию нужно от него? Намекнуло, что для собственной кончины не стоит выбирать дубовый гроб? Или чтобы заготовил костюм заранее, чтобы он не смотрелся так нелепо на его костлявом мертвом теле? Ничего из этого не говорило о норме, которую ему проповедовали. И в заготовленном сценарии этого тоже не было. Енджун медленно открыл глаза, слепо пощурился на сварливое солнце, лезшее сквозь жалюзи в душном кабинете. Помолчал с секунду, шумно подышав. — Я пытаюсь над этим работать, — дежурно ответил он, — просто сны не так легко запомнить. Хотел бы он, чтобы это было явью. — Я.. —Устало выдохнула психолог и шумно свистнула через щель меж передних зубов; Енджуна оглушило на мгновение, — хорошо, прости. Ты молодец. Она кинула взгляд на часы. Енджун молился, чтобы отведенный им час пробил. — Встретимся в следующий раз, и.. — Она склонилась к ящику сбоку от стола, пошуршала бумагами и достала блокнот в твердой обложке, протянула ему. — Постарайся вести записи. Всего, что пожелаешь нужным. Своего состояния, о том, как провел день, может, сны, если запомнишь что-нибудь. Хорошо? Енджун кивнул, точно болванка. Вести ежедневники у него получалось скверно. В детстве он пытался вести дневник, еще позже — скетчбук, когда вообразил, что он великий художник, насмотревшись на цветастые развороты с рисунками в интернете. Все забросил. Вести их для кого-то — еще тяжелее. Енджун бился над первой записью почти час. Он сперва думал притвориться, что просто-напросто забыл, потом — наврать, выдумать небылицу прямо в блокноте. Но сев перед чистым разворотом, всерьез задумался. Ему хотят помочь, и отрицать, что Енджуну помощь не нужна, — глупо. Это признание далось ему нелегко. В этом он не сможет признаться кому бы то ни было еще, по крайней мере, в ближайшее время. Отрицать очевидное изо дня в день, каждый из который встречаешь в дубовом гробу и необъятной панике, стало тяжело. — Что делаешь? Енджун поставил кляксу. Чернила слегка размазались, и он, испугавшись, прикрыл совершенно пустой лист, вырисовывая неказистые разводы. Выглядели они так, словно судно пробуравило льды на океанской глади. Бомгю щекотал щеку отросшими патлами — он давно их не стриг. Хотелось пригреться в тепле, которое привычно собиралось под узкими ладонями, но прикосновения теперь ощущались эфемерно пустыми. Словно призрачными. — Психолог дала задание, — уклончиво просипел Енджун и отвел руки в стороны, чтобы показать Бомгю пустой лист с кляксой в сердцевине, — надо что-то написать. Гю кивнул — волосы скользнули по енджуновой шее, пощекотали костлявые ключицы, вылезшие из-под растянутой домашней футболки, и присутствие его точно испарилось. Уволокло, плавно и степенно, так, чтобы Енджун не заметил. Он собрался с мыслями и написал дату — двадцать пятое марта две тысячи пятого. Ручка в руках скакала. Енджуну подумалось, что он что-то упускает. На самом деле, это чувство часто его преследует уже неопределенное время, но теперь оно обострилось. Стало таким явственным и острым, словно назначенная накануне важная встреча, о которой он забыл. Такое бывает, если прийти куда-то целенаправленно за чем-то конкретным, и, придя, забыть, зачем шел. Енджун отложил ручку в сторону и стал прожигать взглядом цифры. Нули перечеркнутые — эту фишку он у Бомгю своровал; ему нравилось, как он зачеркивал пространства в буквах «О» и в нулях. Гю говорил, что.. — Они словно пустые внутри, — вдруг протянул Бомгю и уложил подбородок на краешек стола, усевшись на коленях прямо на полу, — а так у них появилась наполненность. Ну, или пустоты просто стало две. Две лучше, чем одна. — Да.. — Енджун медленно откинулся на спинку стула, глупо поморгав два раза; чувство того, что он упускает нечто очень важное, теперь, глядя на Гю, перекатывалось по его телу волнением, заведенным под метроном — оно мерно тикало, точно бомба замедленного действия. Бомгю улыбнулся. Невыносимо грустно. — Я не думаю, что тебе нужен психолог, — тихо произнес Бомгю, потупив взгляд. Енджуну пришлось проглотить рокочущее пенистое недавнее признание самому себе в том, что он, кажется, не в порядке. — Что? — Глухо переспросил он. — Джун.. — Бомгю перевел взгляд на него и серьезно спросил: — Ты правда думаешь, что ты ненормальный? Что ты псих или.. Безумен? У Гю на языке — горечь. Енджун чувствовал это всем нутром, видел это по его глазам. Они казались ему стекляшками, за которыми вилась туманная влажность. Бомгю ощущался сломанным. Енджуну не хватило сил ответить. Может, все это время помощь нужна была Бомгю? С Енджуном ведь и правда все хорошо? Это Бомгю прогуливал школу, потому что Енджун в нее больше не ходил. Это Бомгю замыкался в себе, когда рядом были енджуновы друзья. Это Бомгю был на грани слез, сидя перед ним на коленях. Это о Бомгю он, Енджун, ничего не помнит. Так, может быть, что-то случилось с ним, а не с Енджуном? Бомгю поморщился, точно от боли, и Енджун машинально дернулся к нему, коснувшись ладонями его холодных щек, на которых успела заветриться влага. Тогда почему о Бомгю никто не печется так же, как и о нем? Бомгю аккуратно, по-кошачьи подставлялся под касания Енджуна, беззвучно плакал и бесчисленное количество раз извинялся. Потому что у Бомгю есть только он. — Нет. — Улыбка растянулась на лице, кроваво обрамляя морщинками рваные порезы на коже, прошлась трещинами до самого лба, уходя глубоко под скальп. Глаза оставались неподвластными — изнеможденными, тусклыми и пустыми. — Конечно, нет. Бомгю не выглядел довольным его ответом. Он кукольно ткнул пальцем во впалую щеку Енджуна, и того словно прошибло током. Разряд пустил в тело эмоции, коих лишил сеанс психотерапии. Енджун всегда после них чувствовал себя бесформенной субстанцией, жизни в которой меньше, чем на прочих планетах солнечной системы. Его сердце откалибровали. Бомгю вмиг ожил — Енджун видел его, ощущал его тепло, его касания; его ладони на щеках, собиравшие слезы тонкие пальцы, беспокойный взгляд. Словно только-только проснулся и осознал, что все это время в полудреме видел не десятые сны, а реального человека. Его вырвали из воды за секунду до того, как он бы прослыл утопленником. Енджуну стыдно признаться, что после психолога Бомгю видеть не хочется. Негласное вето заражало, точно яд; и он боролся из последних сил. Пустому Енджуну Гю тоже казался пустым. И он не понимал, чья из пустот пугала его сильнее всего. Потому что поистине страшным было то, что кто-то другой, будь то Субин, Кай, Тэхен или его собственные родители, таких измененений не претерпевали и оставались прежними. — Нам не стоит брать его с собой. Холод едко грыз кожу. В глазах укрылись веками тяжеленные страхи. Тысяча пиявок кровеносных сосудов въедалась в руку в потугах реанимировать некротизирующую ткань, которая едва ощущала щекотание колосьев волос на затылке Гю. Они уснули. Бомгю улегся поверх, укрыв енджуновы щеки ладонями, едва касаясь ушей. — Когда он все поймет, он будет зол.. — Когда он все поймет? — Голос звучал знакомо и неестественно. — Когда он все поймет, будет уже не важно! Мы стремимся к этому год, и все безрезультатно. Гю дернулся во сне и неспешно проморгался. Выглядел мило. — Слушай, может, это будет действенно?.. Может, это поможет? — Психолог советовала не делать этого. Его это может лишь сильнее шокировать. — В тишине Гю сладко зевнул, и Енджун на мгновение обманулся, что ему неинтересно, о чем идет речь за стеной. — Если честно, я не думаю, что мы в принципе должны там появляться.. Это ведь из-за него.. — Что ты такое говоришь? Мальчишка не виноват в том, что случилось с нашим сыном.. У Енджуна под ребрами — старый выдохшийся механизм, скрипящий без масла и вечно заедающий. Он глохнет временами, как сейчас. У Бомгю здорово получается его заводить из раза в раз. Что-то в разговоре родителей сквозило, ветреное, порывистое и ядовитое. Ветер гулящий и совсем не попутный, но все равно вскружил Енджуну голову. Он слышал, как в грудной клетке что-то забарахлило, металлически скрипнуло и встало. Легкие вмиг сплющились, словно из них враз выкачали весь воздух. — I, I will be king, — Гю сипел совсем, совсем тихо, аккуратно обхватив лицо Енджуна обеими ладонями и развернув его к себе, — and you, you will be queen.. Гю чуть притих, жадно глотнув воздуха, стараясь не показывать морские глаза. Енджун уже не помнил, сколько раз они плакали вместе. Под эту песню — впервые. Сворованная кассета из ларька отца Бомгю, старый потрепанный плеер — Гю выкупил его на барахолке почти задаром. Так он, по крайней мере, рассказывал Енджуну, но тот не удивится, что и его он стащил. Он всегда так делал — появлялся, когда в нем особенно нуждались. Незатейливый, простой и свежий, точно идея после застойной рефлексии, точно первые лучи солнца в самую темную ночь. Бомгю никогда не просил ничего взамен, умудрялся пропадать, даже находясь совсем-совсем рядом. Просто тихо оберегал и любил, незаметно заботился, оставаясь все таким же громким. Яркий и бесцветный драгоценный камень, неприметный, крохотный, не обрамленный, но очень, очень дорогой. Енджун любил читать романы. Он никому об этом не говорил, но, получив пощечину за что-то, о чем даже не помнит — он остро ощущал свою невиновность, вселенскую несправедливость и одурелый романтизм, — Енджун бежал, воображая себя героем книг Грина, пытаясь вспомнить слова из любимых песен, думая, как славно они бы смотрелись поверх его стыдливого побега из дома. Романтизация жизни иногда его спасала. Приятно было думать, что все подлянки судьбы прописаны ему автором в сценарии, в котором он по итогу станет счастлив. Приятно осознавать, что мир крутится вокруг него и кто-то прямо сейчас рыдает над его позорными слезами, строчит гневные рецензии, в которых выказывают поддержку и понимание главному герою. Приятнее, чем понимать, что он просто-напросто неудачник, который вынужден проживать последствия своих собственных решений, которые он принимал, будучи окрыленным романтикой. Енджун тогда тоже очаровался. А он возник из ниоткуда — черт возьми как отыскал его, подкрался со спины и нещадно стащил сердце. Бомгю любил воровать. Даже если делал это неосознанно. Наушники, обмотанные изолентой, слегка съезжали с него, и сквозь Боуи пробирался мир: шелест ветвистых древ, клаксон велосипеда за пару сотен метров от них, рев колес, разрезающих гравий, и сбивчивое дыхание с привкусом черники. Гю поправил наушники, и Боуи заполонил его целиком, излился через уши в голову, а оттуда, по позвоночному столбу, пробежался прямо до пяток. Енджун хотел выучить, зазубрить его на зубок — Боуи и Бомгю. Гю чесал разбитое колено и лениво сдирал запекшуюся кровь. Ковырял обгрызанными ноктями травянистые позолота на шортах, перебирал бисер на браслете. Шептал, подсказывал ему слова. «Though nothing, will drive them away, We can beat them, just for one day», — голосил Боуи в наушниках. «We can be heroes, just for one day», — ломал язык английским Гю, когда Енджун случайно дернул провод, и изолента на проводе затрещала; мир вновь просочился в него. Он теперь не казался ему остервенело грубым или несправедливым. Автор сдержал свое обещание — в конце сценария Енджун оставался счастлив, пока Бомгю растерянно крутился вокруг него волчком и пытался уверить, что ничего страшного в поломке наушников нет и слезы енджуновы того не стоят. Енджун не сумел признаться, что плакал, потому что был счастлив. Потому что не верил и боялся, что его ложь в обратном самому себе трещала по швам; а Бомгю просто брал и склеивал вновь его веру в то, что он все еще главный герой, что писанный кем-то свыше мир все еще оставался милостив, подсовывая ему под бок Гю с черничной жвачкой, потрепанным плеером и ворованными кассетами. Иногда Енджуну казалось, что Бомгю откуда-то знал все-все-все. Знал то, что не должен был. Знал что-то, о чем не знал даже Енджун. Знал его лучше, чем он сам. Наверное, потому он так к нему прикипел. Енджун знал, что Субину, Каю и Тэхену почему-то Гю не нравился, но не знал почему. Зато откуда-то знал, что Бомгю в курсе настоящей причины; потому и терялся, стоило кому бы то ни было, особенно им, влезть в их маленький мирок. Бомгю лежал рядом, призрачно бледный и холодный. В глазах взрывались звезды: они беспорядочно краснели и трескались, иссыхая. Енджун чувствовал необъяснимую усталость. Точно его пригвоздили к холодному полу, безжалостно проткнув каждый дюйм его тела гвоздями и иглами, пришили заживо истончившуюся кожу к половицам. Бомгю лежал неподвижно, почти не дыша. Енджун перепугался — вдруг и впрямь не дышит? Но сил проверить в себе не нашел. Так и лежал, стремительно бледнея, чувствуя, как стягивает кожу от неутомимого желания коснуться Бомгю. — Гю, — тихонько позвал Енджун, чувствуя, как губы налились свинцом и онемели; словно его накачали обезболивающим перед тем, как вылечить зуб, — если бы я сбежал, ты бы пошел за мной? В комнате витали звуки. Бесконечные, жужжащие, громкие и тихие. Среди всех голос Бомгю не угадывался. Енджуну хотелось приподнять голову, стряхнуть с себя утомление, вслушаться, пододвинуться ближе, коснуться чужого плеча своим. Хотелось почувствовать Бомгю, ощутить, насколько он на самом деле реален; понять, что он не кукла, не его выдумка. Страшно хотелось его услышать. Увидеть грань, которая разделила бы сон от яви. Хотелось убедиться, что Енджун все это себе не придумал, что он не спит, что он правда лежит здесь с Бомгю, который тихонько пробирался в его дом, пряча в рюкзаке кассеты с фильмами и песнями, который спешил к нему настолько, что забыл попросить убрать из пиццы помидоры, который делался таким крохотным и незаметным, когда в их мире появлялся кто-то посторонний — кто-то извне. Хотелось убедиться, что Бомгю реален. Что он и правда лежал в его слезах, напевая ему Боуи, как делал это сотни раз до. И сделал бы еще столько же. Но Бомгю молчал. Енджуну до тошноты было страшно повернуть голову вбок, чтобы взглянуть на него. Он все так же бледен? Он очень часто болел. Все ли еще он холодный? Он никогда не носил носков, даже зимой. Он просто задумался? Они любили думать вместе.. Может, уснул? — Гю? — Почти взмолился Енджун, чувствуя, как к горлу подкатывает ужас. Он был на грани. Может, уснул он, а не Бомгю? Енджун громко всхлипнул, чувствуя, как онемела грудная клетка. Шея сделалась неподвижной, и сглотнуть накатившую истерику стало тяжело. — Бомгю? Бомгю молчал. Он мог бы принести ему переслащенный вишневый морс и начать рассказывать, как провел день. Гю уложился бы ему в солнечное сплетение и смеялся, совсем тихо, как обычно. Если бы он только услышал.. Енджун случайно глотал слезы, давясь и откашливаясь. Кожу под фантомными гвоздями стягивало так, что казалось, подними он голову, и скальп бы остался пригвожденным прямо на полу. Нет, не так. Его тело бы осталось там, в холодной и пустой комнате, а енджунова душа выкарабкалась из него, точно с тонущего корабля. Может, тогда бы ему стало легче? Может, тогда бы он не уставал? Смог бы коснуться Бомгю? Тогда бы ему не пришлось делать вид, что он не понимает, как очевидно его жалеют. Может, тогда он бы хотя бы понял, за что? Все вокруг зашлось в круговерти. Енджуна затошнило. Он принялся считать, потому что кто-то однажды говорил, что это помогает. Он считал бумажных журавлей под потолком, разноцветные медиаторы в деревянной шкатулке, разукрашенной лаком для ногтей, считал корешки комиксов, пляшущим воспоминанием расставленные на полке над кроватью рядом с любимыми енджуновскими классиками. А потом молился. Молился и тихо выл, стараясь перевернуть себя набок, чтобы не задохнуться окончательно. Молился, чтобы его оазис — божественный мираж — явился к нему, чтобы упокоить его дух. Енджун иногда вспоминал. Очень редко — настолько, что проблески утерянных воспоминаний можно было счесть за лихорадочный бред, сетовать на безумно клокочущую фантазию, но он точно знал, что таков лик его истины. Енджун знал. И молился умереть, задохнуться собственными слезами, снять с себя кожу, чтобы испустить дух. Потому что он знал. Просто предпочитал забывать. Енджун последним усилием запрокинул голову, чтобы вычитать на безобразии клейких стикеров над кроватью самую неприметную, заклеенную множеством других таких же, фотографиями и наклейками. Но он знал, что там. Сегодня годовщина смерти Чхве Бомгю.