Ein jeder kennt den perfekten Moment!

Позвольте процитировать апологетов конца света: «МЫ ВСЕ УМРЕМ!!!» Однако, в отличие от последних, я вкладываю в эту фразу куда более обширный смысл: костлявая придёт за всеми нами, когда-нибудь в одно прекрасное мгновенье и факт сей при всей своей неприглядности является единственной вещью, в которой человечество в целом может быть уверено на сто двадцать процентов! Но, хэй, я пришел тут вас развлечь очередными своими наблюдениями, а не нагонять экзистенциальной тоски, а потому отбросим реальность со всей ей присущей занудной очевидностью и перенесемся в мир литературы, обращая свой взор на то, как с ходом развития нашего с вами искусства представления о смерти менялись… и менялись, я вам скажу, кардинально, метаясь из одной крайности в другую! И, как обычно, придется примерить на себя роль своеобразных литературных археологов, спускаясь в пучину веков на поиски первых упоминаний смерти героев мифов и легенд. Как думаете, куда нас приведут эти мысленные раскопки? Верно, в колыбель античной культуры – в Грецию. А, естественно, когда вспоминают античную Грецию в литературном ключе, то сразу вспоминают «отца европейской литературы» – Гомера и его «Илиаду». Что же, в нашем путешествии мы не будем исключительны и также обратимся к этому древнему поэту и его бесспорно великому детищу. В «Илиаде», как в одном из величайших памятников античной культуры, отлично отражено отношение древних людей к смерти, убийству и «тому-самому-слову», которое я буду замещать всяческими заместительными ибо вдруг… так вот, смерть, вне зависимости от ее природы, представлялась величайшей трагедией, ибо с ней завершалась наполненная красками и эмоциями жизнь в земном мире. Далее следовало лишь вечное забвение в царстве Аида и следовавшее за тем окунание в Лету. Убийство же считалось вызовом, брошенным самим богам, ибо человек брал на себя волю решать жить или умереть его собрату (или ему самому), что долгое время являлось привилегией богов. Но не каждое убийство порицалось, а лишь «бессмысленное», не направленное ни на что умерщвление человека было вызовом власти богов. А, скажем, убийство неверных жён, врагов или товарищей, бежавших с поля боя – вполне оправдано и не нарушает волю богов. Вот такая вот мораль! Позже, после Гомера, были предприняты первые попытки отклонения убийства в сторону эдакой неоднозначности – когда героя, совершившего «это», нельзя было однозначно причислить к злодеям, а, быть может, ему даже стоило сопереживать. Ярким примером подобного эксперимента с «неоднозначностью убийцы» стала Медея из одноименного произведения за авторством Эврипида. Первая возлюбленная аргонавта Ясона, в порыве ревности убившая их общих детей, узнав о том, что супруг предпочел ей иную женщину. Лейтмотивом всей драмы шло представление Медеи в роли жертвы обстоятельств, что у нее просто не оставалось иного выбора в сложившейся ситуации, поддавшись воли эмоций. Стоит ли мне говорить, что это произведение, как говорится, «порвало шаблоны» людям античности? Думаю, нет. Теперь же поднимемся чуть выше и взглянем, какие приключения ждали костлявую с приходом нового тысячелетия, летоисчисления, да и в принципе, нового мира – христианского. А тут уже все куда прозаичнее: убийство – смертный грех (иноверцы не в счет – на то воля божья), а после смерти если ты был праведником ждет Рай, в ином же случае вечное пламя Ада! И такое представление длилось сплошь на протяжении полутора темных тысячелетий, следовавших за падением Рима, и сдвинулось с мертвой (ну, вы поняли, мертвой!) точки только в XVII веке. Кто же в этом виноват? – спросите вы. Величайший драматург раннего ренессанса Уильям Шекспир! – отвечу я вам! Становление драмы, по понятным причинам, еще с античных времен шло рука об руку с темой смерти, но до Шекспира никто так не упивался самой декаденсной природой конца жизни. Смерть главных героев, как и у античных авторов, не была тождественна концу истории, но являла собой кульминационный момент всего произведения, где накал эмоций достигал своего пика, постепенно спадая ближе к концу. Помимо прочего, как я и сказал ранее, Шекспир наделил смерть своеобразной мистической, эстетической составляющей, преподнося смерть в своеобразном блаженном, красивом ключе. Давайте, вспомните хотя бы момент катарсиса «Ромео и Джульетты» и их акт двойного «того-самого». Давайте, все мы были когда-то в первый раз влюблены, были также импульсивны и горячи, как эти двое и все мы знаем, что могло бы с нами произойти, окажись мы в свое время на месте кого-либо из веронской парочки… Перед нами образец «оправданного убийства», путь к которому начался еще в античных поэмах! Подхватив тему того, что «любовь и смерть идут рука об руку», спустя век-с-лишним ее реализовал и, можно сказать, довел до максимума, другой европейский писательский гений – Иоганн Гете в самом известном своем прижизненном произведении «Страдания юного Вертера». Правда, во главу угла, в отличие от Шекспира, Гете поставил не «всеобъемлющую вселенскую любовь», а наоборот «любовь безответную», чем выжал степень драмы до каких-то немыслимых, по меркам того времени, пределов! Что уж говорить, если многие особо впечатлительные молодые особы после прочтения «Вертера» и упоения эстетикой убийства либо выпивали яду, либо шагали в окно! Стоит сказать «спасибо» Гете за создание столь монументального произведения, породившего собой одноименный «Эффект Вертера», иначе известный как «пропаганда “того-самого-действия”», под который нынче так модно грести многие произведения, подвергая оные цензуре и запрету! Сильнее заигрался с этой темой Гете лишь в «Фаусте», где в финале Бог прощает главного героя за все грехи, убийства и даже «то-самое», чем и являлась фраза Фауста «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!». Можно сказать, Гете раздвигает рамки пошатнувшегося христианского мира, говоря, что в смерти нет ничего греховного, как и в убийстве. То была эпоха романтизма с ее возвышенными и, зачастую, спорными идеалами. Что же пришло на смену ей? Эпоха готики. Авторы романов эстетики мрачного и упаднического с еще большим рвением стали раздвигать границы дозволенного в отношении смерти, исследуя этот феномен со всех сторон на страницах своих книг. Даже иронично, что ключевым архетипом готической литературы стал «байронический герой» – представитель культурной богемы, образованный и воспитанный человек, прожигающий жизнь на вечеринках, балах и пьянках, не верящий в то, что он вообще способен умереть. Позднее из этого архетипа произошел образ «готического вампира». Но не о вампирах мы сегодня собрались разговаривать, тем более что они бессмертны, да и подробно образ кровососов я разбирал в одной из своих предыдущих статей, а потому вернемся к готике: за очередной пик романтизации смерти стоит сказать очередное спасибо уже не немцу, но американцу Эдгару Алану По. Продолжая смаковать эстетику разложения, он вдохновил и предвосхитил те веяния, что зрели в литературном обществе по ту сторону океана в культурном сердце Старого Света – во Франции. Стоял конец XIX века – индустриальная эпоха набирала все большие обороты, а новые научные открытия будоражили умы людей по всему миру. Казалось, что настал очередной золотой век человечества, но, пускай подсознательно, люди чувствовали скорые перемены и крах, ибо за золотым веком вечно следует век упадка. Первыми это, конечно же, почувствовали люди искусства, в том числе поэты и писатели. Эстетизация смерти и разложения было ничем иным, как бунтом против старых устоев, что окончательно уходили в прошлое и страхом перед будущим, где, как выразился Ницше, «Бог мертв». И, к сожалению, опасения оказались не напрасны: XX век навсегда запомнится человечеству как одно из самых кровавых времен! Первая Мировая война стала напоминанием заигравшемуся в бога человечеству, что оно уже достаточно «взрослое» для полного, тотального самоуничтожения. Можно даже сказать, что так долго воспеваемая в литературе до этого смерть пришла в гости. Действительно ли писатели-декаденты своими произведениями «накликали беду» или они лишь отражали в тексте волнения и без них творившиеся в обществе – сложно сказать. Единственное, что можно с точностью утверждать – после двадцатого года двадцатого века тематика смерти приобрела новую форму, еще более вызывающую, подхваченную веяниями модернистов. Для них, модернистов, эта декаденсная тема была, как и все прочие устоявшиеся литературные архетипы, ненужным старьем, которое не поспевает со временем. Модернисты, можно сказать, бросали вызов не смерти и не богу в своих текстах, как их предшественники, а литературе и авторам, ранее воспевавшим смерть. И пошли послевоенные писатели по пути гротеска, доходя в поисках прекрасного в разложении до абсурда! Своей чрезмерной, абсолютно противоестественной жестокостью в текстах, модернисты словно старались пробудить контуженное Первой Мировой человечество, также неосознанно понимая, что буря еще не прошла и их «золотой век» – лишь затишье! Если Первая Мировая война контузила человечество, то Вторая Мировая, можно сказать, на первые два послевоенных десятилетия отправило его в культурную кому! Европейское и американское общество больше не видело смысла творить что-либо в мире, лишенном смысла и «лишенным бога». Человечество потерялось и, возможно, вскоре бы вновь свалилось в бездну третьей мировой войны, если бы не пробудилось, наконец, приняв ответственность за свои действия и перестав перекидывать ее на «бога». Во времена культурного застоя все прежние вещи, воспеваемые и используемые в литературе, потеряли свой смысл, в том числе и смерть, а с ней и жизнь… полная безысходность? Ха, напротив! Люди, столкнувшись в реальности, а не на страницах книг с костлявой лицом к лицу в ТАКИХ масштабах, что приняло свою смертность и поднятие этой темы уже перестало вызывать прежний ажиотаж вокруг книги. Романтизация смерти более не была бунтом против богов или Бога, как прежде, став просто неотъемлемой, обиходной частью современной реальности. Вы это можете явственно заметить в современной прозе, что зачастую тяготеет к сеттингу реального мира: люди умирают по разным причинам, разного возраста и вне зависимости от их учености и благосостояния. В этом нет ничего романтичного и нет ничего возвышенного. Смерть не является актом высвобождения, как ровным счетом и суицид более не высшее проявление чувств, как было в Ромео и Джульетте! Люди, да и писатели в частности, наконец, поняли ценность жизни и смерти, для этого обесценив их…