Их воспоминания

Гоуст, наверное, не вспомнит, как всё это началось. Он уверен, что если спросить у МакТавиша–тот перескажет все события в мельчайших подробностях. Каждое слово, прикосновение, неуместную шутку. Он расскажет, когда впервые почувствовал, что они перестали быть обычными напарниками, опишет каждый мимолетный взгляд, может, даже сны, которые он видел с Гоустом и от которых ему сносило крышу. А Гоуст просто принял всё это как должное. Принял запах кофе по утрам («прямиком с моей Родины, прикинь?»), который Соуп мог пить без остановки, принял эту несносную макушку, лежащую рядом с ним в кровати по ночам, принял эти тёплые взгляды глубоких, синих глаз на миссиях, когда никто больше не смотрел. Принял как должное и пробуждения в больнице рядом с беспокойным МакТавишем или ночи, когда он сам сидел у белоснежной койки с израненным любимым телом на ней. Когда он думал только о том, что будет, если он его потеряет. Когда он корил себя за то, что не успел среагировать. Соупу всегда удавалось выжить, буквально вырваться из рук смерти. Гоуст считал, что такая русская рулетка в себе ничего хорошего не имеет. Когда кровь текла по рукам и ногам, по телу, стекала со лба на брови и пропитывала собой чёрную ткань–горячие крепкие руки всегда были где-то рядом, суматошно обрабатывали раны, невесомо гладили по щекам. Эти же руки по ночам снимали с него маску, забирались под футболку, оглаживали грудь. Эти же руки касались его губ, обжигали своим теплом и заставляли просыпаться каждое утро. Они оглаживали каждый шрам на теле, вырисовывая какие-то непонятные, ведомые только самому Джону узоры. Он любил находить в потрепанных блокнотах Джона изображения самого себя. Штрихи и линии, которые Соуп старательно выводил, отпечатывались в его памяти. В этих блокнотах было много записей, какие-то быстрые очерки о прошедшем дне, стратегии и планы. А вокруг много рисунков. Саймон всматривался в каждый след, оставленный грифелем, каждую надпись, которые МакТавиш иногда писал рядом. Многие Гоуст читал так часто, что выучил их наизусть. Гоуст не вспомнит, когда он в последний раз говорил Соупу простое «я люблю тебя». Он же не вспомнит, когда Соуп говорил эти слова ему. Они просто всегда были рядом. Просто целовали друг друга в тусклом свете прикроватной лампы, а потом, на миссиях, бросались друг за друга в огонь и в воду. Гоуст считал, что этого сполна хватало, и никакие слова не требовались. Соуп был полностью согласен. Саймон просто знал, что если он умрёт–этот идиот пойдёт и ебнет себя следом. Знал, что если будет просить или хотеть–Соуп выполнит любую просьбу без малейших раздумий. Знал и то, что они всегда есть друг у друга. И хотя на базе их внеуставные отношения вызывали много вопросов и не только, обоих это нисколечки не ебало. Газ и Прайс приняли это так же, как Гоуст. Как должное и вполне ожидаемое. На них никто не смотрел с осуждением. Не осмеливались. Райли всё устраивало. Ему всего хватало для спокойной и относительно счастливой жизни. Да кого он обманывал. Соуп и был его чертовой жизнью. Гоуст дышал им. Видел его лицо и глаза везде, куда бы не повернул голову. И если раньше это раздражало и выводило из себя, то после Гоуст получал от этого лишь сплошное удовольствие. Гоуст помнил эти руки, эти глаза, губы, шею, волосы, бархатный голос…он помнил. Бережно хранил эти воспоминания в своей памяти. Сохранит их и тогда, когда будет сидеть на веранде и смотреть на заходящее солнце, обдуваемый прохладным ветром, и думать о том, что Соупу бы здесь понравилось. «Я всегда буду рядом, Эл-Ти. Где бы ты ни был, что бы с тобой ни случилось–я буду рядом. Помни это.» Саймон помнил.