Я подожду

Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло.

Что интересней на свете стены и стула?

Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером таким же, каким ты был, тем более — изувеченным?

И. И. Бродский

      Солнце медленно утопало за горизонт, сменяя жаркий день на прохладный вечер. Птица с ярким зеленым оперением приземлилась на ветку цветущего кустарника, растущего у самого окна. Грозно взмахнула яркими крыльями, длинным клювом ударяя в окно и отвлекая аль-Хайтама от чтения книги. Он бросил на нарушительницу покоя быстрый взгляд, возвращаясь к своему занятию. Птица, увидев, что на нее не обратили ни толики внимания, возмущенно переставила крошечные цепкие лапки, а потом улетела, оставляя после себя только покачивавшуюся ветвь.       Вскоре алый закат разлился по небу синевой, на котором легкой россыпью сияли звезды. Когда до конца книги, что аль-Хайтам начал читать сегодня утром, оставалось не больше десяти страниц, он глянул на часы, висящие над аркой в гостиную. Пол десятого вечера.       Кавех должен был вернуться уже как час назад, но задержки для него — не новость. Остался на сверхурочные, заблудился по дороге от нового объекта, сейчас скорее всего опрашивая проходящих жителей, как вернуться обратно; или встретил на оживленных улочках бывших однокурсников, обмениваясь с ними яркой улыбкой на слова о чужом благополучии, что снова и снова будут давить на трещины Кавеха, заставляя осколками больно впиваться под кожу, скользя по венам и застревая там надолго, пока кровь не смешается с алкоголем.       Хлопок книги слишком громко ударил по тишине. До конца оставался всего абзац, но терпение аль-Хайтама кончилось раньше — терпение, которое трепало гнетущее тиканье часов, от которых не мог освободиться слух аль-Хайтама.       Он поднялся с кресла, разминая напряженные мышцы затекших плеч. Часы показывали без пяти десять. Обойдя весь дом в поисках Кавеха, который (вдруг) мог внезапно появиться (что было просто невозможным, ведь он вел себя всегда достаточно громко, чтобы об этом услышал не только аль-Хайтам), он прошел к выходу, хватая с крючка у двери свою пару ключей, где явно не хватало еще одной.       Дверь тихо скрипнула, закрываясь. Вокруг дома горели фонари, и улица выглядела оживленно. Прохладный воздух легко прошелся по коже, запутался в серебряных волосах, там и теряясь. Стоял приятный шум, и аль-Хайтам позволил себе немного засмотреться на ночной Сумеру, прежде чем прибавить шаг.       Терраса небольшой таверны показалась совсем близко, Хайтам прошелся быстрым взглядом по уличным столикам — их было не много, поэтому это не заняло много времени, — не находя взглядом пшеничную копну волос, пошел дальше.       Отворив дверь таверны, парень быстро отступил в бок, когда из нее чуть ли не кубарем вышла компания слегка пьяных работников порта. От них несло запахом дешевого табака, пота и слишком крепкого алкоголя — Аль-Хайтам сморщился, заходя внутрь. — Кавех здесь? — первое, что спросил он, становясь у барной стойки; работник отложил чистые стаканы, указывая в сторону дальнего стола: там, держа руку на третей (если аль-Хайтаму не изменяет зрение) бутылке алкоголя, распластавшись по столу сидел блондин. Аль-Хайтам позволил взгляду зацепиться лишь не на долго, после возвращаясь обратно к работнику. Он достал из кошелька ровно столько, сколько выпил Кавех, и ушел, когда бармен кивнул ему, сгребая деньги ладонью.       Аль-Хайтам выдыхает, подходя к дальнему столу и садясь напротив опьяневшего до безумия Кавеха. Тот смотрит в стену, почти не моргая. Зрачки сильно расширены, а глаза, цвета заката в пустыне, — пусты. Он не замечает ничего вокруг, а аль-Хайтам ждет. Кавех медленно поддергивает пальцами свободной руки. Брови его дергаются, а в глазах застывает жизнь. Блеск появляется на ресницах, когда он моргает.       Аль-Хайтам тихо вдыхает воздух носом, аккуратным движением забирая из руки Кавеха почти пустую бутылку — тот не сопротивляется. Проходит несколько секунд, пока он бездумно сжимает и разжимает ладонь, не чувствуя сосуда в руке.       После поднимается так резко, что голову прошибает острая боль, а глаза затягивает темной пеленой. Он хватается ладонью за голову, опираясь на столешницу. Ресницы его подрагивают, пока он, шумно дыша, фокусирует взгляд на аль-Хайтаме.       Моргает.       Удивляется.       Тошно лыбится.       Позволяет себе такие простые эмоции, дающиеся ему сейчас с титанической силой. — Аль-Хайтам, какая встреча, — он разводит руками, будто встретил дальнего знакомого спустя много лет. И аль-Хайтам понимает, что сейчас начнется. — Ты так изменился с последней нашей встречи, кажется, будто совсем другой человек. О тебе вести по всему Сумеру летают, вот же, добился, и как оно? — поутихнув, спрашивает он, вырисовывая указательным пальцем круги по столу. — Я вот, тоже… — начинает он, а после молчит, его кадык дергается, а губы складываются в тонкую линию. — Мама совсем не пишет… Наверное, сильно занята, — он отводит взгляд в низ, а губы его напряженно дергаются, когда держать улыбку становится совсем невозможно. — Смерть отца сильно её подкосила, а я… — он истерично усмехается и теряет смысл своих же слов, лепеча что-то под нос. — Кавех, — прорываясь сквозь темные мысли, говорит аль-Хайтам, с силой сжимая руку Кавеха, которая нервно дрожит. — А, да, Аль-Хайтам, совсем забыл, извини, — он улыбается, не отрывая взгляда от стола. — Кавех, — повторяется, — смотри на меня. — Извини, — шепчет он, поднимая взгляд, и аль-Хайтам видит, каких усилий это стоит: бледные губы дрожат, а адамово яблоко дергается, когда он сглатывает ком в горле. — Прекрати извиняться. — А, да… Изв- — Кавех, — плечи его дергаются, а мутная пелена сползает с алых глаз, горячая рука аль-Хайтама все еще накрывает дрожащую ладонь. — Пошли домой. — в глазах появляется блеск и удивление, а после он смаргивает.       Кавех наконец приходит в себя, алые глаза трезвеют и блекнут. Он потирает свободной рукой лоб, морщась, после запутываясь длинными пальцами, покрытыми мозолями, в пшеничные локоны волос, оттягивая их. — Хочу спать, — бормочет он еле слышно, именно так, чтобы аль-Хайтам понял.       Он встает, принимая это как команду к действиям, идет к выходу, не выпуская ладонь Кавеха из своей. Холодный воздух ударяет в лицо — пощечина, — отрезвляет. Они отходят на пустую улочку, освещенную лишь щелкающим фонарем. Аль-Хайтам сбавляет темп, отпуская чужую руку и останавливается, когда шаги позади не слышны. Оборачивается: Кавех сидит на корточках, его волосы светятся в уличном свете, перед ним уличная кошка, трущаяся о ноги. Он протягивает к ней ладонь, проходясь рукой по гладкой белой шерсти.       Аль-Хайтам просто ждет и смотрит, пока Кавех успокоится. Он выпрямляется, опираясь ладонями на колени. Сталкивается взглядом с Аль-Хайтамом: безумная усталость плещет через край, отводит взгляд: луна сегодня полная, в ее лучах Кавех светится, а глаза его похожи на два рубина.       Он заваливается домой, не снимая обуви, оседает в коридоре, пока Аль-Хайтам закрывает дверь. Голова его зажата меж колен, прижатых к груди. Ученый садится напротив, тянется рукой к чужим волосам, а после одёргивает себя. — Собирайся давай, я наберу ванную, — в ответ ему слышится только удушенный вздох.       Аль-Хайтам заходит в ванную, открывая вентиль крана и настраивает воду теплой, проверяя температуру рукой, оставляет на краю раковины белое полотенце и пижаму Кавеха, которую он бросил валяться на своей кровати.       Уходит в спальню, слыша, как Кавех поднимается с пола и заходит в ванную, не закрывая дверь на замок: не слышно привычного щелчка. Хайтам расстилает постель, открывает окно, впуская в комнату холодный ночной воздух. Садится на кресло у кровати, смотря на ночное небо.       Скрипит дверь, Кавех появляется в комнате, на миг застывая в проеме, пока не ловит взглядом аль-Хайтама. Он проходит ближе, садясь на пол между ног, отдавая полотенце ученому. От Кавеха идет пар, в местах, где рубашка не прикрывает, кожа розовая. Аль-Хайтам накидывает полотенце на голову, осторожными движениями убирая лишнюю влагу. Он проходится взглядом по скуле, скользя к изящной шее.       Архитектор сидит, теребя край рубашки, пока ему вытирают волосы. — Они не одобрили мой проект, — говорит он наконец, на миг руки на голове замирают, а после полотенце сменяется на расческу, и размеренные успокаивающие действия продолжаются. — Как оказалось после, они даже не хотели оплачивать… — он вздохнул. — Не хочу, чтобы все случилось так же, как с Алькасар-сараем… — Не случится, — говорит Аль-Хайтам, подталкивая Кавеха, когда заканчивает с волосами. — Ты не можешь дать стопроцентную гарантию, — говорит блондин, слегка раздражаясь. — Кавех, — он снова видит поджатые губы и напряженные руки. — Сядь и посмотри на меня, — тон аль-Хайтама строгий, он заставляет Кавеха машинально сесть на кровать, ученый садится рядом. — Ты идешь ко мне, если кто-то смеет нарушать уговор и лезть, куда не надо, — он смотрит в алые глаза напротив, на дне которых плещет острая боль. — Слышишь меня? — Я достаточно взрослый, чтобы решать свои проблемы сам, ты не моя мамочка, — говорит он и тут же осекается, чувствуя горечь собственных слов. — Я… — голос дрожит.       Рука аль-Хайтама касается затылка Кавеха и дергает на себя, он утыкается лицом в чужую грудь, сжимая в руке одежду, пытаясь не давать слабины. — Да. Кавех, ты достаточно взрослый, смелый и ответственный, чтобы решать свои проблемы сам, — он чувствует жар на своей груди. — А еще не бывает людей, которые не нуждаются в чужой помощи. — Ты не нуждаешься, — Кавех издает хриплый всхлип, прежде чем сказать. — Сегодня утром кто-то ушел, сказав, что я не человек, — припоминает он, чувствуя кулак, легко ударившийся в его грудь. — …Не пытайся сделать все в одиночку, — они сидят так, пока дрожь под рукой не унимается и не слышится тихое посапывание.       Аль-Хайтам отцепляет Кавеха от себя, опуская на расстеленную постель, закрывает окно, выключает настольную лампу и ждет, ждет, пока дыхание спящего полностью не выровняется, а затем уходит.       Завтра утром Кавех снова забудет помыть кружку, оставит ключи или запнется об собственную обувь, что так неосторожно бросил в коридоре. Но, аль-Хайтам надеется, что его ноша станет чуть легче и Кавех позволит забрать ее себе. По крайней мере аль-Хайтам готов подождать, пока этого не произойдет.