Палач

Он ступает в покои тяжелым шагом, и золотые пластины на груди его звенят в сонной тишине. Он неспешен — снимает с плеч знаки почета, откидывает в сторону белые одежды. Сам он бел — им под стать. Он думал — насмешка судьбы, но о том теперь ходят легенды. Сегодня удачный день: раскрыл сразу двух. Горькая судьба их теперь во власти богов. Но то уже не его забота — он лишь тень их жестокой длани, тень их наместника. Гончая великого фараона. Пусть так, властью он не обижен, и о большем просить никогда не хотел. А того, что было желанно, добился сам. Он откидывает полог. На белом ложе его разметались змеями черные косы — вот-вот ужалят смертельным ядом. Он усмехается — ему не опасны, — и опускается на постель. Целует бронзовое колено. — Так-то ты меня ждешь? — кожа ее мягкая, точно шелк, и он ведет губами вверх по бедру, касается голого живота и останавливается, когда сонное тело напрягается под его лаской. Нежная рука зарывается в белые волосы, гладит бездумно. — Ты поздно, — не упрек, констатация. — Богатый улов, — он поднимает голову. Она отвечает, помедлив мгновение: — Иди ко мне. Он ложится напротив, смотрит в ее глаза. Сколько за ними сокрыто — он никогда не узнает. Она улыбается: — Что? У него нет ответа. Но в улыбке той ему чудится страх. Нет, то ошибка, отчего ей бояться — теперь? С их первой встречи — и с первых его подозрений — уж столько времени минуло. — Ничего, — он целует ее в губы и вкус их сегодня горек, точно полынь в цвету. Должно быть, ему показалось. Он притягивает ее ближе к себе, нависает сверху — теперь, когда проснулась, нежность ей ни к чему — он знает, так нравится больше. — Выспалась? — коротко на ухо. Пальцы развязывают слабые веревки, сдергивают с бронзовых плеч невесомую ткань. — Зачем отвечать? — дерзит ему в губы, но позволяет раздеть себя, после — обнимает за шею. Он думает — всегда такая. Непокорны губы, податливо тело. Сегодня он напьется ею сполна.

***

Он обнимает ее — крепко, точно укрывает собой от плохих снов. Он не знает — она не может их видеть. И засыпает, убаюканный ее близостью. Она ждет — время тянется, ей неподвластное. Дает себе отсрочку, сама не зная, зачем. Выпутывается из его рук. Бледное лицо его не тревожат ни пролитая им кровь, ни смерти, в коих повинен. Эвтида смотрит спокойно — знает, он не проснется от ее взгляда. И от кошмаров, каких она видела у людей бессчетное множество, — тоже. А вот ей рядом с ним не уснуть. Она встает с кровати, ищет в вещах своих маску. О, как бы он удивился! Шезму здесь, в его комнате, на его собственном ложе — сколько бы она отдала, чтобы взглянуть на него в миг прозрения. И все же плата слишком высока. Она не дастся ему живой. Нил не поглотит ее, она обещала. Себе — больше некому. Она убирает белые волосы с его лба, мимолетно касается мягких губ, с которых так долго пила поцелуи. Он дышит размеренно, тихо, и она склоняется над его лицом, закрывая глаза. Теплота его дыхания, холод маски, прыжок в пустоту — на один удар сердца, и Амен вновь перед ней. Она прикрывает глаза от палящего солнца, осматривается через силу. Фивы. С ним его гончие псы — ведут его по городу, и народ шарахается от них, как от огня. Эвтида идет следом — тяжелым, мрачным шагом. Она знает, куда ведет эта дорога. Знает, к кому она приведет. Три года тому, но она помнит все, как сейчас. И смотреть на это вновь — проворачивать нож в старой ране. Так надо. У дверей их дома Амен замирает. Осталось лишь толкнуть дверь, но он медлит. Эвтида не дышит. Он оборачивается — к ней, и белые волосы его блестят на жестоком солнце. Нет, это он, он жесток, и оттого, что медлит сейчас, и смотрит на нее так, словно ищет прощения, никого не воротишь. — Ну же, — говорит она ему едва слышно и сжимает в кулак дрожащие пальцы. Он отворачивает лицо и вламывается в дом. Не скажи она — не стал бы?.. К чему теперь гадать. Реммао лежит на полу, и руки его связывают сразу двое ищеек. Он не сопротивляется — для того слишком поздно, — лишь смотрит на Эвтиду пустыми глазами. Она хочет отвернуться, но то было бы слабостью. Охотники идут к ученикам, и Реммао рвано дергается. — Не троньте их, они ничего не знали, — говорит он, глядя Амену в глаза. — Клянусь. — Мы проверим, — отвечает он глухо и делает знак своим псам. Они рыщут по дому, разрывая даже подушки, выворачивая одежды, сминая книги. Топча все, что ей было дорого. Во сне Амен спокоен, но Эвтида помнит иначе. Помнит слепую ярость — так близко, прямо у глаз его — предатели. Шезму. Помнит, как он говорил Рэймссу, что за ним придут следом. Помнит, как дрожала Диа, пока псы его рыскали по личным вещам. Помнит, какой тяжелой была рука, схватившая ее, Эвтиды, подбородок. — Не пожалею, — сказал он тогда сухо, и странные чувства ее к нему отозвались глухой болью. Для Эвтиды все стало едино. Она смаргивает воспоминания. Поводит рукой — то было последним уроком Реммао — и исчезают и дом, и улица, и город. В пустоте вдруг пропавшего сна лишь она и Амен. Она отчего-то хочет протянуть к нему руку, но одергивает себя. Касаться его слишком рано. Сначала он должен узнать. Она закрывает глаза и видит Нил. Если б и были в ее жизни кошмары, то только об этой проклятой реке. Она вновь взмахивает рукой — создавать сон непросто, в последние месяцы она не брала и легких заказов — копила силы. Но их всегда будет мало для этого сна — она ведь помнит, что ждет ее дальше. Охотник, не палач. Так он сказал ей однажды. Эвтида открывает глаза. — Так узри же. Распахнута алчная пасть кровавого Нила. В водовороте его мелькает овечья шкура — так созывают на казнь палачей. Аллигаторы медлят — разделались с ягненком всего за мгновение. Теперь спешить некуда, знают — грядет угощение больше. Эвтида смотрит на Амена. Хмурятся светлые брови — знал лишь по слухам, глазами не видел. Приговоренные им стоят на высоком обрыве — закрывают глаза, затыкают в ужасе уши. Шевелятся снизу длинные тела, клацают широкие пасти, готовые к встрече. Нынче красный закат — как всегда в такой день. С последним мелькнувшим лучом — последний миг жизни приговоренных. Но есть еще время, и она подходит к краю, Амен тенью нависшей — за ней. Она хочет, чтобы смотрел — не вниз, но в лицо. Ее наставнику. Ее другу. Амен смотрит, как наливаются страхом чужие глаза. В их отражении других черномагов толкают с обрыва. Пред таким не останешься хладнокровным. Нил оживает, бурлит — утробу его мучает голод, и лишь страхом его не утолить. И когда настает миг Реммао, Эвтида отворачивает лицо. Она смотрит на Амена, желает, чтоб понял — что боги, что фараоны, что гончие псы их — все судьи. И все палачи. — Пусть не своими руками, — говорит она тихо. — И все же убийца. Она станет — тоже. Но прежде хочет, чтоб он знал причину. Пусть он не вернется из сна, но в том мире, где окаменевшее сердце его будут взвешивать против Маат, в том мире, где все злодеяния его окажутся как на ладони, — он будет знать, отчего она так поступила. Реммао бросают с обрыва и последний вопль его проклятьем ложится на ее плечи. Так было со всеми — со всеми, кто становился ей дорог. Болезнь или казнь, сырая темница — все едино. Его вина. Ее проклятье. Ему казалось, он не причиняет ей зла. Ей казалось, она тонет в крови с его рук. От нее не отмыться и всеми водами мира. Эвтида поводит рукой — к чему теперь эти думы. Она почти уж свободна. Нил исчезает, и перед нею его покои — вновь она здесь. Не хозяйкой, не гостьей — заложницей своей мести. Амен стоит у окна, и тяжелое золото на плечах его переливается в тусклом свете. Ей вдруг думается — не будь он эпистатом, — нет, не будь он убийцей! — все было б иначе. Тогда бы она, не боясь, смогла тем чувствам своим, что съедают ее день за днем, дать верное имя.

***

Реммао учил, нить любви не спутать ни с чем. Она узором вьется по коже, светится ярко, как звезды. Других нитей краски не затмевают ее белизны — цвет священного, чистого чувства. Эвтида такого почти и не видела. Она смотрит на Амена и горькая ухмылка кривит ее губы. Не иначе, злого рока насмешка — весь он бел вплоть до мягких ресниц, но любви в нем не сыщешь ни капли, только слепую жестокость. И с Эвтидой он — пусть страстен, но то не любовь. Она наблюдала — три года, три долгих года друзья ее гибли — по его вине. Она смотрела — как он говорил с ней, как касался ее, целовал. Как желал. Не верила ни единому слову. И боялась, как в день их встречи. Но он был слеп — и Эвтида считала, тому виной его страсть к ней. Теперь уж пустое. Она отбрасывает тяжелые косы через плечо — давно уж остригла б, но Амен… Амен был слаб к ним. Задумчиво гладил, пропускал через бледные пальцы. Рассказывал страшную сказку из-за морей — о женщине, чьи косы вились настоящими змеями, и сердце всякого, кто глядел на нее, обращалось в камень. Эвтида думала — Амену незачем глядеть на ту женщину. Сердце его таково само по себе. Острые ножницы тяготят ей карман. Пора. — Амен, — зовет она, и он поворачивает к ней лицо. — Иди ко мне. Она не спрашивает себя, отчего он покорен. Он протягивает ей руку, и Эвтида кладет в нее пустую ладонь. Она ждет — вспышки, алой ленты, что протянется от его груди к ней. Эвтида перережет ее — пусть жестоко, но так будет верно. И когда войдет он в ворота загробного мира, то боги узрят в нем лишь ненависть. Но Амен целует ей руку — и сердце ее замирает. Он светится — весь, точно по коже его рассыпались звезды, и ослепительно белая нить оплетает все его тело — и тянется к ней. Эвтида отшатывается, и глухо стучат о землю вмиг загрубевшие ножницы. То невозможно. Она не могла ошибиться! Но белые ленты вопреки ее воле ложатся ей в руки, оплетают запястья, — тянутся к сердцу, и тщетны ее попытки стряхнуть их. — Ты не мог!.. — она закрывает лицо, чтоб не видеть его светлых глаз. Все ее планы теперь — лишь пыль под ногами. Хотела, чтоб мучился, чтоб в смерти своей и в Осириса царстве не нашел никогда он покоя. Жестокостью за жестокость — такой хотела расплаты. Но, может, теперь даже лучше?.. Любовь его к ней — не дар, но великая мука. Будет страдать сильнее и ярче, не в этом ли цель ее? Она не дает себе думать дольше — боится узнать о себе страшную правду. Да, то из-за его лишь страданий она не возьмется за ножницы — здесь, в его сне. Она сбежит от себя — запретит себе помнить, как он был с ней нежен. Таков ее долг — ради всех, кого он умертвил. Амен подходит к ней ближе, касается мягко щеки, утирает ей слезы. — Кто посмел?.. — вопрошает ее, и Эвтида льнет к его теплой ладони. Пора возвращаться.

***

Она не возьмет с собой ни одной вещи. К побегу ее все давно уж готово, и только боги знают, отчего она тянула так долго. И отчего тянет сейчас. Сколько уж времени она на него смотрит — все не может проститься. Взмах ее руки — и ей уже никогда его не увидеть. Никогда не коснуться его бледных рук, никогда не испить поцелуя. Таков план, она знает, но еще лишь мгновение медлит — чтобы запомнить его навсегда. Уж давно минуло полночи — беспощадное время бежит слишком быстро. В руках ее снова те ножницы, что во сне не случилось использовать. Эвтида вонзит их в его белую шею, — туда, где в ровном ритме бьется тонкая жилка. Она смотрит в его лицо, и в голове ее мелькает безумная мысль — во сне он невинен, точно дитя. И руки его, что она представляла себе по локоть в крови, — неожиданно белы. Он засыпал с нею рядом — все эти долгие годы — без страха. Она смеялась, думала — то беспечность его. Но он доверял. Сейчас не палач, не убийца, — лишь человек, что доверился ей — целиком. Доверился не врагу, не черномагу, не шезму. Возлюбленной. Она кидает ножницы оземь. Не сможет — вот так, мирно спящего. Да простят ее все безвинно умершие, но она человек — тоже. Пусть найдет ее, тогда в схватке встретятся. Эвтида будет готова — сильна в своей магии. Будет ждать его, когда б не пришел. Да, так будет честно. Еще один только миг она глядит на него. Затем кладет маску себе на подушку — он поймет все в миг пробуждения. Он будет зол, и ярость его отразится на всех ее братьях и сестрах. Но она не могла иначе. Эвтида обходит ложе — к его стороне, — и садится у края. Кладет руки подле его головы и целует в глаза — нежно, чтобы не потревожить. Несмело смотрит на бледные губы. Медлит мгновение и приникает к ним — в последний раз. Уходит, не взглянув на прощанье — так будет легче. Дверь за собой затворяет — сон его больше не потревожат. Идет коридорами — теми, где нет охраны. Давно уже выучила все лазы, по которым ходила к клиентам — колдовать. Быть собой. Теперь свободна во всем, пусть и кажется, что умирает. Она выходит в ночь. Только звезды ее провожают.

***

Он просыпается с первым лучом, ночной тревогой измучен. В страшном сне его Нил выходил из берегов, сжирая бессчетные трупы. То лишь сон, но он тяжелит его сердце, и Амен хочет забыться в объятиях Эвтиды. Она принимает его — любым, и только в ней он найдет утешение. Он поводит рукой, и постель на ее стороне холодна, точно лед. Амен садится рывком — отчего-то уверен, ее нет неспроста. Он глядит на подушку, где только вчера целовал ее горькие губы, — и вскакивает в слепом страхе. Маска шезму. Он, верно, проклят. Все это время — все это долгое время! — в сердце хранил он врага. Она не могла, это было бы слишком жестоко! Но черным пятном на подушке ее горит трех лет лжи доказательство. Амен смотрит неверящим взглядом — все пропало, что было желанно. Мягких губ ее вкус, черных кос ее тяжесть. И звонкого смеха ее переливы. Он берет маску в руки, и кажется ему, она еще дышит ее теплом. Сколько видел таких — не счесть никому, но лишь эту он ненавидит так яро. Он кричит — и крик его эхом разносится над его домом. И маску Эвтиды — нет, маску проклятой шезму! — он швыряет о стену так сильно, что она бьется на сотни осколков. То не маска ее. То его сердце. На крик его сбегаются верные псы, ждут приказа хозяина. Амен спокоен пред ними — надевает белые одежды, застегивает на шее золотые пластины. На плечи свои кладет знаки почета. Водой смывает ночные тревоги. Глядит в себя в зеркале — бледен, как и всегда. Но скоро обагрятся кровью лицо его, тело и руки. Сон он пророческий видел — говорила, палач он? Теперь — так уж точно. Казнит всех изменников, лишь бы догнать и добраться — до нее одной. Он гонит прочь мысль о том, отчего не убила. То ошибка ее, и расплата за нее будет горькой. Он найдет ее — боги свидетели. Что потом? Того он не знает. Ищейки ждут его слов, склоняют пред ним свои головы. Он говорит им одно лишь имя. Так начнется охота.