Уроки любви

Андрей уже давно был влюблен в Мишу. Вот прям по-настоящему. Только признаться сил не было, да и честно говоря страшно. Ну зассал он, бывает. Он, конечно, не думал, что Горшок пошлет его на все четыре стороны или ещё что похуже этого, но говорить все равно было стрёмно. А Миша не испугался. Князь вообще поражался его прямолинейности. Тот просто взял и сказал, как на духу было. Сказал, что Андрей ему нравится, не как друг — больше, чем друг. Что только ему он в общем-то и доверял и что самим собой может быть только с ним, потому что Князь его принимает со всей его эмоциональностью и неловкостью. Может и влюбленность его тоже примет. Сказал и замолчал, сжался под ошарашенным взглядом Андрея и смотрел так наивно и открыто, что у Князя сердце трепыхалось под ребрами, не справляясь с нахлынувшей на него нежностью. Он не может себя больше сдерживать, притягивает Горшенёва к себе, сжимает его голову руками и держит, вдыхая Мишкин запах. Такой родной и теплый дух влажной весны, сухого асфальта и свободного счастья забивается в лёгкие, грудь распирает от наслаждения, и Андрей шумно втягивает воздух, зарываясь носом в мягкие, чуть отдающие сигаретами волосы. Миша жмется ближе, доверительно толкается губами в колючий от юношеской щетины подбородок, мигает глазами. — Так это что получается, ты меня тоже того… этого? — спрашивает Горшенев, чуть придя в себя. Его глаза мутнеют от недоверия, и Андрею это не нравится. Пусть у Миши всегда будут чистые, блестящие глаза. — Ага, того этого, — соглашается Андрей, и Горшенева, кажется, устраивает этот ответ, потому что он опускает голову на чужое плечо и тихо мурчит что-то вроде «пиздец, вот это пруха», и Князь долго и счастливо смеётся, крепче сжимая руки на Мишиных худых плечах. А что ещё остаётся тем, у кого все ещё только впереди? Любить и жить. Жить на полную катушку, пока хватает духа и молодости, пока кровь жарко стучит в сердце и глаза ещё ярко горят в свете заходящего солнца. Потому что в будущем неизвестность, страх и боль, и они это уже понимают, но юность и свобода позволяют закрыть на это глаза, дышать полной грудью, несмотря ни на что, пока мир катится ко всем чертям. Жить и любить, особо не задумываясь зачем и для чего. Пока мысли не отравлены и не опошлены взрослыми проблемами и взглядами, пока в груди ещё не застрял холодный от сырости булыжник, а бьётся настоящее живое сердце, способное чувствовать каждого человека и страдать от любви ко всему миру. Князь медленно наклоняется к Мишиным губам, давая возможность отступить назад. Он почти уверен, что Горшок ни разу до этого не целовался. Но тот тянется навстречу и нежно прикасается, приникая к чужому рту, и сладко дрожит, когда Андрей сжимает его руки в своих, проводя кончиком языка по губам. Князь специально не закрывает глаз, чтобы видеть, как ресницы напротив волнительно подрагивают и по щекам разливается смущение. Он гладит тыльную сторону чужих ладоней большими пальцами, успокаивая, и раскрывает Мишин рот языком, проникая в жаркое нутро и скользя по клыкам. Горшенев всхлипывает, когда Андрей с влажным причмокиванием отстраняется, тяжело дыша. Миша смущённо чешет нос основанием ладони и утирает красные, влажно блестящие от поцелуев губы рукавом. Он озирается вокруг и, замечая в углу дивана черную Князевскую гитару, подтягивает ее к себе, устраивая на коленях. Горшок горбится над ней, привыкая, и Андрей участливо помогает правильно поставить руки, заставляя Мишу смущенно шипеть. Пока Горшенев разбирается с инструментом, Князь ищет на заваленном всяким мусором столе недавно написанные им стихи, которые Миша охарактеризовал, как «отрыв башки, Андро», чтобы вместе с Горшком наложить их на музыку. У них это всегда хорошо получалось, поодиночке не шло, как-то неправильно складывалось, а вместе — хоть сейчас иди в студию и записывай. Миша начинает играть, и Князь подстраивается, тихо напевая слова. В этот момент он чувствует Горшенева как себя самого. Все эмоции и мысли обнажены, аккуратно вытащены наружу и разложены по полочкам с хирургической точностью — у Андрея срывается голос, когда он понимает, насколько Миша открыт перед ним. Сердце стучит где-то в горле, мешая петь, и он слышит, как Горшок мажет мимо струн, потому что руки трясутся. У Миши глаза на мокром месте, пальцы нервно сжимают гитару, но ноты упорно фальшивят, и он дрожит, когда Андрей мягко кладет свои ладони поверх его, останавливая. Они оба сейчас не в состоянии сказать ни слова, хотя до одури хочется. Горшок утыкается носом ему в грудь, и они долго сидят так, пока сердце не успокаивается, замедляя ритм. Время летит вперёд, не давая в полной мере насладиться счастьем. Пока что его ещё довольно много в их жизни. Каждый день и почти каждый час они чувствуют, как из-за него дрожат их души, как сердца бьются в унисон и тела прижимаются друг к другу с горячей страстью и желанием. Пока жизнь не подкинула каждому свои болячки надо брать все и без остатка. Жаркие поцелуи, взгляды, заволоченные похотью, искусанные губы и прикосновения. Много прикосновений. Миша всегда очень чувствительный и тактильный, жмется к Князевской груди и с горячим интересом проводит ладонями по чужим рукам. Он краснеет ушами, и Андрей забирается к нему под свитер. Миша острый и угловатый, и это кружит голову посильнее холодного пива. Горшенев невнятно ворчит, когда Андрей отстраняется, стаскивая футболку и подставляя себя под ласкающий Мишин взгляд. У того во рту скапливается слюна, и в паху приятно тяжелеет при виде упругих мышц, перекатывающихся под кожей. Андрей лукаво на него смотрит, наслаждаясь восхищённым взглядом безумно карих глаз, и наклоняется к чужим губам, поглаживая пальцами Мишину щеку. Тот жадно целует в ответ, перекидывая ногу, и седлает Князя, устраиваясь у того на коленях. У Андрея сладко сводит внутри, когда он чувствует жар чужого тела и твердый член, упирающийся куда-то в район живота. Миша томно стонет в губы, когда Андрей нежно гладит его между ног, несильно сжимая. Горшенев неловко толкается в его руку, стараясь создать бОльшее трение. — Штаны, Миш, — напоминает Андрей, потому что пачкать Горшеневские школьные брюки не хочется, и тот приподнимается, пытаясь расстегнуть дрожащими пальцами ремень. Вдвоем они стягивают штаны до колен, оставляя их мяться в сгибе ног, потому что Миша отвлекается на Князевские джинсы. Ему не нравится жёсткая ткань под задницей, которая неприятно натирает нежную кожу. Последние барьеры снесены, и Горшок судорожно выдыхает, когда Андрей большой мозолистой рукой обхватывает их обоих и плавно ведёт вверх. Миша жмурится, когда Князь ловит его ладонь и, направляя своей, показывает, как лучше всего двигаться. — Будь умницей, сожми ручку посильнее, — ласково просит Андрей, и Горшенев вздрагивает всем телом, когда тугой клубок возбуждения скручивается внизу живота. Уверенные движения чужой руки между ног кружат голову, и Князь прижимается ртом к его шее, оглаживая свободной ладонью поджавшийся живот, и ведёт вверх, касаясь сосков подушечками холодных от волнения пальцев. Миша протяжно стонет, сжимая между коленями Андрея, и толкается в руку, кончая. Его тело сковывает судорога, и он долго дрожит, всхлипывая. Князь мягко выпускает его из хватки, помня о послеоргазменной чувствительности, и сам доводит себя до разрядки, сжимая пальцами свободной руки Мишины худые бедра. Горшенев тяжело дышит ему в губы, приходя в себя. — Это было охуенно, Андрюш, — бодро говорит он хриплым голосом, и Князь согласно кивает, — лучшее, что блять было в моей жизни. — А как же наш первый поцелуй? — И это тоже. Это ты просто охуенный, Андро, — Миша щурится от удовольствия и добавляет, — и мне с тобой хорошо. Вот как надо хорошо. Он доверчиво блестит глазами, и Андрей обнимает его от вдруг нахлынувшей грусти. Осознание, что вся жизнь вела его к тому, чтобы услышать эти слова, произнесенные с таким трепетом и любовью, заставляет сердце болезненно сжаться. Князь думает о будущем и чувствует, что они ещё помотаются по свету. Вместе, как сейчас. Может счастливые, может не очень, но пока Миша сопит за его плечом, Андрей будет знать, что солнце всегда высоко светит над их головами.