Гранатовый вкус гвоздики. Возраст гордости

      Чувствуешь? Сладкий привкус на губах. Видишь ли, что снег уже не грязный, а белый? Слышишь ли, что люди не плачут, а смеются? Это счастливая жизнь. Добро пожаловать.       Гулко над головой пролетают самолёты. Пять утра. Пора вставать.       В календаре перечеркнут ещё один месяц. Вроде бы март, а всё ещё зима. Неделю шёл снег, завтра обещали снова, и в доме не всё в порядке с горячей водой. Это дом на окраине Большого Города. Панельная двенадцатиэтажка. По прямой два километра — заброшенная лодочная станция. Начав ремонтировать это место летом, о нём быстро забыли. Оставили, заколотили. Когда-то оно было местом нежных и тёплых свиданий. Забросили. Как же зря. Два шага за поворот от дома — трамвайное депо. Каждое утро слышно из окна как зелёный вагончик выходит в свой первый рейс, подавая короткие два гудка. Пять минут пятого. Вот и второй будильник. Надо побыстрее встать с постели и успеть на второй трамвай. Протереть глаза, надеть отутюженную с вечера униформу и хлебнуть воды перед выходом. Кофе хлебнуть из автомата на остановке — не для заглушки голода, для пробуждения. У дома снесли содрали недавно асфальт — приходится ходить до остановки через сугробы, сутулиться под кленовыми ветвями, обходя ледяные накаты. Погода кружит, не знает, как быть. Прошёл январь, февраль, отгремело восьмое марта, а весна… Её, кажется, отменили в этом году.       Последнее кресло в конце оказалось занято и вагон трогается. Поехали. В новый день. Глаза сонливо уставятся в окно, разглядывая то, что уже успел выучить: дворы, заброшки, начало города — конец двадцатого века, начало двадцать первого — на остановке «Тракторный завод», а дальше всё наизусть: станции метро, проспект, кафе «Стекляшка». Можно закрыть глаза. Услышав снова полёт самолёта над головой, Никита прислонился плечом к окну и скукожился. Тридцать минут поспать.       Он не вернулся домой девятого января. Ушёл. Навсегда. Забрал вещи через отца, просил настойчивых речей и драм не устраивать.       — С тяжёлым грузом дальше…я пойду сам, один. Нашёл квартиру съёмную: маленькую, скромную, холодную, на окраине города — на что хватило денег. Семейным людям здесь нравится: роща, рядом река, трамвай, школы, детские сады, тишина. А ему бы хоть куда-нибудь. Где останется сам с собой.       Февраль сменял январь. Март сменял февраль. Ночная смена, дневная, и снова ночная, потом дневная. С января в «MoonReal» в дневную смену пришёл новый официант — Никита. Толмачёв.       — Гош, завали меня работой, — просил он своё начальство, желая избавиться от свободных часов в сутках. Ненавидеть часы стало смыслом жизни.       Каждый день Никита мчал на втором трамвае с окраин города в пять утра, и возвращался с двумя пересадками на маршрутке в два часа ночи. Жизнь. Она превратилась в гонку за возможностями. Увидеть Монреаль. Тот, настоящий. Где между улицами стоит каменный коттедж с русским флагом и в классах юным дарованиям преподаёт, — Ник пропустил вздох, — кто-то слишком близкий, чтобы произносить имя вслух.       Январь. Февраль. Один месяц слился в другой, и незаметно квартирка в округе Монреаля стала жилой. Почти живой. Среда, четверг, пятница. Они проходят. Так же по инерции, как и прошёл полёт в Канаду.       Костя стоял и ждал своего Ники до последнего. Заламывал пальцы и ходил из угла в угол.       — Ну, что ты нервничаешь? Двадцать часов в пути и Монреаль, — искал в себе бодрость отец, а мать молчаливо смотрела в окно.       Это были сорок невыносимых минут ожидания. Они запомнились. Ярче, чем мамины слёзы, дрожащий голос отца и его крепкое рукопожатие. Ники не пришёл. Они не сказали друг другу — «Встретимся. Люблю тебя». Боль, фантомная, — она лишь сменила место жительства, но так и осталась. В сердце мистера Субботина. Работа, вхождение в коллектив и обучение законам чужого государства, детские милые лица — всё это должно было закрыть собой как пластырем все боли. Нет. Они болели ещё сильнее после трудового дня, в пустой квартирке на неизвестной авеню. Но насупило первое «привет» по фейстайм и они начали учиться. Заново. Всему.       Разрыв в семь часовых поясов оказался испытанием похлеще домашнего ареста. Утро наступало в Монреале тогда, когда в Большом Городе была глубокая ночь.       Кто придумал, скажи, эти континенты?       Притворившись не спящим, Косте приходилось ночью, уместившись на подоконнике, тихо шептаться с Никитой по телефону в его десятиминутный перерыв в ресторане. Стены в канадских домишках оставляли желать лучшего и любой шорох был слышен соседям в любое время суток, особенно если они — почтенная пожилая пара. Ник присаживался на кухне ресторана, —среди шипения гриля, шкворчания овощей и бурной нарезки мяса, — сидел в уголочке и что есть силы прижимал телефон к уху — «Кость, ты слышишь меня?». Но кроме шума Субботин не слышал ничего, улыбаясь и этому с блаженством. Родные сердцу русские звуки. Он как ребёнок радовался матерящимся поварам, просил Ники ещё минутку посидеть на кухне и между делом послушать его дыхание.       Ну, как ты там?       Толмачёв улыбался криво, поникнув головой у стены. Как сказать… Я ещё больше никто без тебя, чем с тобой. Одинаковые люди в трамвае, серое небо над головой, деньги научился считать — вот же глупость, ведь каждую неделю их не хватает. Разучился жить любя эту жизнь. Каждый день протекает механически: дом, работа, дом, работа. Сон? Чёрт, забыл вписать в график.       И человек я в этой жизни уже другой.       Говорил Никита Косте «всё хорошо», по идиотской привычке скрывая всё: дом остался чужим — Софья Павловна встречи с сыном не искала. Отпустила. Домой не пускала. Не могла. Совесть мучила. Как она посмотрит родному сыну в глаза после двадцати лет забвения? А он ходил вечерами под окнами, присылал маме цветы по праздникам — пусть будет рада. Хоть немного.       Виктор Леонидович приходил в «Монреаль» к сыну на концерты с февраля. Сначала стыдился, хотел быть незамеченным, пока Никита виртуозит на сцене, но после дня рождения сына отец застолбил за собой пятый столик. На каждый вечер. Никита отца избегал —перекидывался парой общих, любезных фраз и ссылался на срочные дела, убегал прочь. «Тебе же деньги нужны, я знаю» — задерживал саксофониста Виктор Леонидович у своего столика. Знал, что сын все свои заработанные деньги откладывает на Канаду. «Я сам справлюсь, пап, спасибо, не надо» — усмирял мягкой силой сын отца и снова уходил. Не любить отца ещё тяжелее, чем любить мать. Это истинна, с которой Ник смотрел временами на пятый столик. Да и не любить его, в общем-то, не за что. Только любить Ники с наступлением нового года всё прежнее стал тяжелее.       А любит ли оно тебя в ответ?       Отец с надеждой, с восхищением заслушивался своим сыном каждый вечер допоздна. Чтобы тот, своими безжизненными глазами увидел его со сцены, сердцем почувствовал в зале, поделиться своими мыслями о жизни — как раньше. <i<Просто выслушай, сын. Ведь я тебя люблю, родной. </i>       И когда одиночество стало тяжёлым, панической ночной атакой до одышки, Ники спустился в зал, сел рядом с отцом и сказал, — «Я рад тебя видеть, па».       Так они стали снова друзьями, говорящими до самого закрытия ресторана каждый день у барной стойки. Никита спрашивал у папы — как дела, как здоровье, как нога, как на работе, без проблем ли? Витя же просил сына поберечь себя — жить жизнь, как он и хотел. Без оглядки назад.       — Мама спрашивала: как ты? — впервые за всё время сказал в мае отец. — Что ей передать?       Ник уставился на коллегу-бармена, указав ему налить отцу двойной виски — «за мой счёт».       Мама. Странно было понимать, что он уже полгода не слышал это слово, не произносил его. А ведь тепло от «мамы», как ни крути. Слишком тепло. Так, что аж захотелось саксофонисту впервые в жизни выпить горячительного.       Но он остался верен себе. Сжал руки в замок перед собой, пустыми глазами глядя на отца.       — Скажи, что я по-прежнему её люблю.       Его голос был крепче, чем виски. Изменился за полгода.       Виктор немного опешил. Ведь ему так нравилось, когда Никита был юным парнем с невинным, доверчивым взглядом. Вот теперь какой он? Мужчина с тяжёлым сердцем.       — Я ей твоё выступление показал, — поджал губы отец, чувствуя, что Ник желает слышать о матери как можно больше.       Парень нестерпимо напрягся, готовясь услышать ушат гадости в свой адрес.       Но Виктор Леонидович милосердно улыбнулся себе под нос.       — Она посмотрела от начала и до конца. Улыбалась.       И лёгкий след проталины образовался на сердце Ники. Мама. Прокурор Толмачёва ещё примеряет это звание. Начнёт его носить когда-нибудь под кителем правосудия и под мягкими тапками дома, — мать поймёт своего сына и обнимет, как он хотел, и поцелует как он ждал и неожиданно скажет:       — Я всё ещё люблю тебя. Любым. Но этот путь только начат и до его финала десять лет. А пока Софья Павловна лишь перелистывала детский альбом своего сына и горько плакала, что в его жизни её не было. Сынок, прости.       Взрослая жизнь. Наступила. Закружила. Каждый в городе знал — кто такой музыкант Толмачёв. И у каждого были на его счёт свои мысли. Люди, что тёрлись у «Монреаля» и не тыкали носом даже на скудный ужин в ресторане, музыканта не любили. За что?       — Дак, люди говорят, что он побратим Элтону Джону. Гадость редкая, — корчились те и мысленно осыпали всё вокруг себя солью — откреститься от чертей.       Люди, что захаживали в «Монреаль», вздыхали томно от одной лишь мысли — «вас обслуживает официант-саксафонист». Виртуозное владение тарелками в зале плавно перетекало в искусное укрощение нот вечерами и под занавес весны превратилось в «Монреаль имени Никиты Толмачёва». Летом Евгенич своих музыкантов объединил в группу — «Cool band». Отправил в Столицу: телевидение, выступление на фестивале, две записанных мелодии для кино и личная просьба одного знатного продюсера оставить парнишку с саксофоном на обучение в консерватории. Но всё плыло мимо Ники. В сухом остатке — пустота души. Уныло он глядел на счастье товарищей-музыкантов и стремился вернуться домой. Счастье не в большой славе, а в том, что есть узкий круг людей, которым он нужен: Наташка, Женька, Кося… Глаза музыканта задрожали. Молодая семья Кудиновых пригласила Толмачёва сыграть пару песен на их свадьбе, и так Женькин свидетель Никита стал главным гвоздём торжества. Затем последовала вторая свадьба, пятая и в календарь по осени Никита вписывал ещё девять прекрасных событий. И как оно выходило — объяснений он не искал. «Когда сердце не может отдать свою любовь для одного человека — оно поёт для всех» — говорил он очередной пожилой поклоннице после концерта в «Монреале» и она восхищалась его чрезмерной взрослостью.       — Но помни, милый — мудрость забирает счастье от жизни. Живи легче.       А он и жил. Не замечая как.       В мае лингвистический институт затрещал по швам. Наташа сломя голову неслась в ресторан со свежим изданием новостей в своём телефоне. Душистая, тонкая, счастливая в шаге от брака, с ароматом весенних цветов, она быстро схватила любимого официанта Никиту и потащила в угол кухни.       — Из лингвистического института перед сессией наблюдается просто повальное отчисление студентов. Преимущественно парней. Такого никогда не было, — захлёбываясь в собственных эмоциях вычитывала девушка Толмачёву, забывая перевести дух. — За неделю только с факультета французского отчислилось пятьдесят человек. Одна группа со второго курса ушла вся, в другой ВУЗ перевелись. Около сотни жалоб в министерство просвещения за неделю на деканов и ректора. По факту многочисленных жалоб в отношении Иннокентьева Григория проводятся проверки, — засмеявшись, дочитала новость Наталья, поворачивая безразличное лицо любимого Никуси к себе. —Ник, это же ты всё сделал.       В ответ ни радости, ни одобрения лицо парня не выражало. Пустота умноженная на пустоту, дающая в итоге уравнения «ноль». Толмачёв превращался в глубокомысленного мужчину. Он был красавцем Центрального района, всегда одетый с иголочки: в рубашках с длинными рукавами, давно вышедшими из моды, но всё ещё стильными брюками, каждый день на груди — брошь. Как научил один прекрасный мужчина.       Он был вожделенным Пьеро. Необычное выражение глаз Ники выделялось на фоне всех работников «Монреаля». Улыбка на губах и в карих зрачках печальная грубость.       — Какого-то актёра мне напоминает, — вздыхал кто-то томно из посетительниц, не сводя глаз с молодого музыканта.       — Ален Делона, — не менее томно подхватывала её подруга, и так они и грезили до конца вечера, что сам Ален Делон играет им музыку.       Его хотели все: почтенные дамочки, молодые мужчины в простеньких рубашках, юные первокурсницы и наивные старшекурсницы. С ним выпить бы, закусить, часок другой поболтать, как милому внуку излить в душу и пусть в ответ он ничего не говорит — просто слушает. С ним разделить на ночь квартиру, приватный угол в ресторане и ухватиться руками юными за его красивую жизнь — просто близко посмотреть в его глаза, вдохновиться.       Но он не хотел никого. Видеть. Более никого он не хотел чувствовать. Кроме одного. Чья персона в сердце Толмачёва не нуждается в презентации. Тот, кто свою грусть заливал по воскресеньям в барах с новыми приятелями. Серые зимние дни сменялись розовым воздухом весны, пришло и яркое лето. Но Ник любил другое время. То, где солнце светит ярче при любой погоде. И то время похмельным утром любило его, заламывая руки в невозможности обнять.       От невозможности рождались строки, письма. Летели доставщиками цветы. В Монреаль. В Большой Город. Но видимость этой крылатой любви ещё отдавала болью.       И Ники всё решил перечеркнуть. Я ухожу. В себя.       Был октябрь. Рыжеватый пожар деревьев спускался на землю с деревьев, устилая город своим пёстрым ковром. Небывало тёплое время, превратившее город в источник безудержного веселья. «Монреаль» процветал, продлевая каждую пятничную ночь до пяти утра. Ведь после полуночи начинается всё интересное. Тайное становится явным, интимные речи шёпотом ложатся на слух, саксофон утопает в свете серебристого мрака.       Каждый свой концерт с недавних пор Толмачёв Ники выстраивал по особой системе — рассказывал свой роман. Жизни. Детская влюблённость, страх и затишье, стремление жить страстно, осторожность бытия, радость преодоления, горькие потери, взрослая влюблённость, перетекающая в любовь, разочарование, боль, перерождение и взгляд в будущее — которое он придумает себе сам. Придумает? Душа летом ещё верила в музыку, сочинённую парнишкой на мотив песен Джорджа Майкла, но после письма Косте угасла. Год без него близится к концу, но Ник так ничего и не придумал. Как жить дальше? Отложенной денежной суммы на вылет в Канаду как будто осенью стало ещё меньше, чем весной. Иллюзии, мечты трещали. Каждый день откладывался в ящик и радости стали явлением редким для Толмачёва — обратились в «больше никогда». Осталось себя тащить и дальше в немое обещание. Что что-то будет прекрасное, но не в этом десятилетии.       Ещё минус жизнь. И никаких суббот. Страждущий луч от софита гулял по сцене и старался не зацепить лица музыканта. Когда сольно, то Ники улетает в невозможное: одна душа на двоих, одна одежда на двоих, сердца объединяются в один такт и два имени обращаются в одно. Нико. И скрытый уголок души саксофониста спускается по щеке. Он не хотел, чтобы все это видели. Воспользуются, поломают то, что смог сберечь. А в планах ещё было стать счастливым. Постараться. Ради… Того, кто не вернётся. В телефонных разговорах по весне Ник слышал в голосе Кости бодрые нотки. «Мне здесь хорошо» — слышал между строк Толмачёв и поджимал губы.       — Мы не увидимся больше?       Он задавал стабильно этот вопрос каждый звонок Субботину. И ответа не получал. Костя, закрыв плотно глаза, держал себя подальше от ответа — «теперь никогда».       Вечер. Последний вечер октября в «Монреале» собрал изысканную публику Большого Города — когда приходили насытить не желудки свои, а сердца. Давно Ник равнодушно не готовил эти концерты, редко репетировал. Знал, что в нужный момент тоска наступит и притащит за собой музыку, сотканную из волшебства. Люди любили эту магию, что сотворил на их глазах израненный душой молодой мужчина. Парочками красота посетителей выливалась на танцпол. Занять его любовными движениями вальса и танго. Ах, как они счастливы, что есть все у друг друга.       — Не теряйте это. Не разрушайте друг друга, — играл им со сцены саксофонист, сжимая инструмент крепче. Уже не будет так же у него — танца любви, крепкого взгляда. Посреди танцпола танцевала пара юных студентов — он час назад ей сделал предложение. Поцелуй, смех и счастье в глазах смотрящего.       Саксофон летел вперёд заготовленных нот. Уже совсем ничего не будет. Ники зажмурился, прогоняя ком из сердца. Должен доиграть. Последний акт. Свою мелодию. Но счастье чужое танцует, прямо по нервам. Тянет и тянет. Не может. Продолжайте, люди, это прекрасно. Его руки свела судорога. Вот-вот сорвётся, сфальшивит и вся публика возмущённо засвистит в его сторону. Оступиться. Нельзя.       Но голова музыканта вдруг поднимется и всё перед ним, застыв, заработает в обратную сторону. Октябрь, сентябрь, август, июль, июнь. Назад. Ноги бегут через толпы пассажиров аэропорта, обнимают мать и дверь квартиры закроют, спустится душа к выходу из подъезда на чьих-то руках и зелёный трамвай вернётся. Сюда. В январский «Монреаль» 2018 года. Вдали у входа мелькнули лица. Женя, Наташа. Счастливая семья, молодые родители. Померкли. Луч солнца зажёгся и саксофон умолк.       Поражённое сердце Ники затаилось.       Фигура советского идеала, французский профиль лица, орлиный нос, губы, напоминающие грейпфрут и глаза. Янтарные. Ник шагнул к краю сцены не своими ногами. Тяжелы. Это уже сонный обморок или... Костя здесь. С чемоданом вещей, вне погоды в лавандовом пуловере, что так шёл его глазам, он стоял на пороге своего «Монреаля», бросив чуждый Монреаль.       Я вернулся, привет.       Колени Толмачёва ослабли. Он спрыгнул со сцены, не замечая что все ещё танцуют под умолкнувшую музыку. По инерции.       Оба, оторванных друг от друга влюблённых сердца, замолчали в июле — закрылись по разным квартирам, по разным континентам и пропустили мимо себя звонки, сообщения, жаркие ночи одиночества, оставляя памятные гвоздики в каждом вечере перед глазами друг друга. Что если я без тебя не смогу пройти ещё один месяц? А если я не смогу просыпаться без тебя? А если... А если...       А если я замолчу, то ты тоже?       Месяц без созвонов, потом без переписки, и за месяцем закончился ещё один, другой. И всё. Канадская жизнь, и без того ставшая бесцветной, померкла ещё более, и сердце Субботина не выдержало. Разорвалось. Рыданием на набережной под городской салют и бешеное веселье молодых и страстно живущих канадцев. Он шатался по городским улицам сквозь парад свободных людей и сходил с ума, замечая в каждом мужчине своего любимого парнишку. Без тебя я закончусь.Принимай решение и — беги. Если сердце просит, то делай это — беги. Увольнением, последними собранными по карманам копейками, ни слова не сказав, Костя сел в самолёт. Домой. К себе домой.       Бежавший сквозь не замечавших перемен людей, Ник бросился в объятия. Своего, своего любимого парня. Пробежался мурашками по его скулам и лбом прижался к лбу. Вдох и смех, вперемешку со слезами.       Костя зарылся в каштановые волосы своего Ники и всё. Он мог стоять так до скончания века, обнимая то, за что каждый день дрожало его сердце. Глубоко влюблённые люди — самые нежные существа. Ведь они ни на день не могут уйти друг от друга.       — Ты на пару лет или дней? — всхлипнул Ник, растерявшись от мешанины мыслей в голове.       Костя взял его личико в свои ладони. Не насмотреться. Господи, год. Почти год без него. Мальчик, это ты? Ведь изменился. Мой мужчина. Плечи его окрепли, грудь часто дышит, расходится вширь, руки — его руки никогда ещё так крепко не держали. И глаза, кажется за этот год они впервые разрешили себе эмоции. Он вновь был мальчишкой с невинностью в душе. Без своего Кости Толмачёв на каждый день ставил одну лишь цель — побороть себя и жить целеустремлённо. Живым. Лицезреть мир влюблённо и маленькие горести своего сердца превращать в музыку.       Костя смотрел в карие глаза и видел в них звёзды. Смеющиеся лунными лучами слёзы. Все планы на жизнь: купим квартиру, ты будешь творить музыку, а я быть твоей помощью и опорой, мы будем видеть море раз в год — наше море, путешествовать в города и страны, забирая от них вдохновение, и любовью своей заражать других. В Большом Городе останемся.       — Я навсегда Ники вернулся. К тебе.       И оба соединили руки свои так, чтобы больше никогда. Не расставаться. Не оставить то, что любимо. А пойти. Рука в руке. По жизни дальше. В года, десятилетия. И верить, что, однажды, всё-таки наступят времена и любовь начнёт спасать мир. Хотя бы маленький. Чей-то эксклюзивный, непризнанный, запертый по шкафам мир.