Искренности

Ты вылавливаешь его, ещё не отошедшего от шквала эмоций, после репетиции. - Мих, стой!.. Он оборачивается, и даже в закулисной темноте отлично заметно, насколько он вымотан. В голове мелькает малодушная мысль найти другое время, более удобное... когда-нибудь. Не сейчас. - Слушай, эт самое... поговорить нужно. Нормально поговорить. Поза Горшенёва меняется, будто про щелчку. Видно, как напрягаются плечи, а взгляд из-под бровей становится по-особому цепким. Ну что, молодец, Андрюха, хорошее начало. Этсамое. Поговорить. Именно эти фразы обычно успокаивают взвинченных мужиков, которые совсем недавно в завязке и довольно давно в паранойе. - Ну? Говори, чо. Взгляд Горшка...нахмуренный? Набычившийся? Взгляд вообще бывает набычившимся? Или это человек набычился? О чём ты вообще думаешь, Князь? - Мих, я тут подумал... Давай, соберись уже. Яйца в кулак. Подумал он. Ты панк, а не девчонка сопливая. - Короче, я хочу уйти из «Короля и Шута». ...три, два, один... - Князь, ты охуел?! - Мих, Мих, погоди. Вот смотри. Слушай. Я хочу развиваться дальше. Блядь, не так! - Ну хочешь ты мюзикл — так я правда рад за тебя. Делай. Опять не то. Да какого, вынь же язык из жопы, Князь! Горшок, вопреки ожиданиям, не подлетает, не вцепляется в ворот футболки, натягивая её так, что становится сложно дышать, а просто продолжает напряжённо смотреть исподлобья, смотреть и молчать, и от этого становится ещё труднее находить те самые слова, хотя бессвязный бред, отполированный тысячами ваших ссор, готов политься рекой по накатанной. Но слова нужно подбирать тщательно, это становится так важно, будто на кону то, случится ли сейчас твой первый поцелуй — ну, или как минимум судьба вселенной. - Только я, я не хочу. Вырастать из сказки, пускай так. Уходить от того, что мы с тобой сделали. Это будет предательство, Мих. Я себя предам, тебя, наш мир. А я так не могу. Ну правда. Горшок по-прежнему молчит, и перестать говорить, даже на секунду, чтобы сделать вдох, почему-то безумно страшно. - Я не хочу так. Чернухи вот этой вот. Мести. Ненависти. Ну не вкатила тебе идея мюзикла по нашим героям, хочешь ты «Тодда» — ладно, я тебя всегда поддержу, Миха, как смогу, всегда, даже если сам в нём не буду. Ты же знаешь. Знаешь же? - Только у меня материала навалом. Там на целый альбом, на два альбома песен. - Твоих. - А? - Твоих песен. Не наших. Голос Горшка на удивление спокоен, а плечи будто расслабляются. Кто-то, кажется, проверяет свет, потому что луч прожектора мажет по нему, на секунду погружая в центр светового пятна, и это выглядит настолько драматично-нереально, будто вы и вся эта ситуация — рассказ застрявшей в затянувшемся пубертате девчонки, неудачный, вымученный через силу, полный банальных клише. - Моих песен. Потому что без тебя нет «Короля и Шута». Для меня нет. Молчание неожиданно пустое. Больше добавить действительно нечего. Разве что... - Мих, я... отпусти меня, Мих. Ни искры, ни бури, ни безумия. Просто дикая усталость — и какое-то облегчение от того, что смог сказать это вслух. - Да кто тебя держит-то, бля, — бурчит Горшок, но ты слышишь за этими словами другое. В два счёта преодолеваешь расстояние между вами и вцепляешься в него, будто не обнимал целую жизнь до, будто не обнимешь никогда после. Крепкие руки сжимают в ответ. Картинка перед глазами слегка расплывается, ты смаргиваешь и шмыгаешь носом. По спине неловко хлопают. - Князь, ну ты, это, чё... С неохотой разжимаешь руки и смущённо отходишь на шаг. - Мих, только ты, ну, не исчезай в своём театре совсем. Хоть... — Смешок Князя слегка неловкий, как их объятие за несколько секунд до, а кончики расплывшихся в неуверенной улыбке губ подрагивают. — … снись мне, что ли, иногда. - Да не вопрос, Княже. — Глаза Горшка будто бы светлеют, а взгляд становится каким-то... — Крутая идея. ...каким-то таким... Будто вам снова 15, и вы валяетесь на кровати у тебя в комнате после занятий в училище. На подоконнике — кружка остывшего сладкого чая. Миха рассматривает рисунки, округляет глаза, тычет пальцем в один из них («Андрей, ну ты, ну вообще! Реально, волков?») Или нет, Миша держит в руках гитару и наигрывает мелодию, которую придумал только что (говорит, идеально ляжет на историю!) Да нет же, гитара в руках у тебя, а его пальцы поверх твоих учат зажимать три волшебных аккорда. Луч света из окна мягко подсвечивает комнату, и застывшие в нём золотистые пылинки кажутся частичками вечности — как крапинки в глазах Миши, как старая плёночная фотокарточка, как запись на магнитофонной ленте, осыпающаяся с годами, как... В голове крутится какая-то мысль, но уцепиться за неё безумно сложно. В ушах только ровный мерный гул, будто от одной перепонки до другой натянут провод, а на одном из его концов — трансформаторная будка. - Только ты же понял? Шум нарастает и нарастает, не говори, не слушай, не смотри, нарастает, пока резко не сменяется белым ничем. - Не разговаривали мы с тобой никогда. Три, два, один. И занавес. Агата уже давно не просыпается, когда среди ночи ты со стоном поворачиваешься на спину и открываешь глаза. Ладонь на автомате тянется растереть по щеке предательскую дорожку. Прикоснуться к коже. Проверить реальность на реальность. Отпусти меня, Княже. Чёрта с два, беззвучно сообщаешь ты темноте за окном и улыбаешься. Ничего, Мих, мы ещё обязательно встретимся. Тени сказочных зверей улыбаются в ответ.