Angel

В жестяной коробочке из-под сосательных леденцов прячутся таблетки с запахом спиртовых салфеток. Все лекарства так пахнут - смертью, что раздирает гортани своей косой, даже не взглянув в глаза. Она выбивает зубы, вместе с последним вздохом и кромсает на куски всех, кто знал тебя при жизни. А людям нравится себя убивать, гореть в ванне, рвать вены на лоскуты и душить себя ночами. Пока однажды не встретятся со смертью лицом к лицу. Мама говорила, что её не нужно бояться. Наша жизнь - череда событий и уровней, как в видео-игре, от каждого хода будет зависеть: пройдешь ты дальше или нет. Смерть - финальный босс, мы встречаем её ежедневно и либо выигрываем этот бой или нет. Разве это не странно, осознавать, что ты в любую секунду можешь умереть? Люди любопытные, вечно суют свой нос в чужие дела и карманы. В метро душно и громко, а еще отвратительно пахнет потом и чем-то кислым. Наверное, кто-то сдох по дороге на работу. В носу засохла кровь, она дерет кожу и щекочет в мозгах, так и хочется вскрыть череп, чтобы залезть туда ногтями. Уши сворачиваются в трубочку от крика ребенка, его хотелось придушить или пару раз ударить головой о пластмассовое стекло вагона. Было бы много крови. Руки чешутся, снова лезут в карманы поношенного, но еще нового пальто. Красивое, бежевое и такое живое. Не то, что его хозяин. Он весь расшит шрамами, как покрывало нитками, и вывернут наизнанку, как бабушкина кофта. Жестяная баночка звенит, от нее разит кислотой, спиртом и больницей. Зубы крошатся от количества препаратов в крови, но зато Хенджин жив. По крайней мере, выглядит таковым. Он умер еще год назад, когда седой врач, который вечно чесал правое ухо, отдал ему заключение. Ишемическая болезнь сердца. Если очень много и быстро произносить - можно сломать язык и задохнуться от количества метала во рту. Хенджин пробовал, не вышло. А еще он пробовал лечиться, но попытки были жалкими, а Хенджин это не любил. Его воспитывали солдатом, а те не могут проявлять слабость. Сигарета дерет горло, хочется вырвать гортань с корнем, схватив за острый кадык. На улице так же шумно, как и в метро, но люди выглядят счастливыми. Приторные улыбки режут глаза. Каждый здесь чем то болен, от кариеса до рака легких, но все смеются и делают вид что счастливы. Лицемеры, что за глаза ненавидят жизнь. Хенджин ненавидел людей не всегда, раньше он сам был таким же веселым и беззаботным. Сложно сохранять улыбку, когда в спине торчат ножи. Как крылья, только на них никуда не улететь, разве что в могилу. И в сердце тоже парочка лезвий. Солнце сжигает волосы, греет голову и плавит остатки мозгов. Их давно уже съели птицы, слетающие со страниц конспектов в универе. Противный ветер режет кофту на лоскуты, царапает кожу как когтями и ломает ребра судорогами. Мурашки уже как домашние животные. Мимо шагают люди за руки, их пальцы переплетены как сорняки на грядках. Каждый берет из другого что-то полезное, точно паразиты клеятся друг к другу и высасывают жизнь. Глаза болят от солнца, будто паяльником прожигают склеру и швейными ножницами прямо в глазное яблоко, для пущего эффекта. Язык разлагается от сигаретного дыма и пепла, что ненароком попадает в волосы, плавит их как пластмассовые игрушки из киндера. Кабинет доктора до одури светлый, здесь пахнет чаем и чем-то сладким, будто кто-то жег сахар в ложке. А лучше бы соль. Накрахмаленная рубашка мнется складками, выглядят опасно и остро, аж хочется полоснуть по венам. Пыльные растения не дышат, они такие же искусственные как и улыбки людей на улице. Кристофер ногтями царапает обложку ежедневника, пытается выцарапать оттуда что-то стоящее. - Расскажи про свой сон. - голос текучий, вязкий, как ртуть. Наверняка такой же ядовитый и опасный. - Что ты видел? - Я видел ангела. Говорят, что они предвестники скорейшей смерти, как и вороны. Эти черные птицы скоро склюют Хенджину внутренности, если он не перестанет курить, поэтому их он не боялся. Но парень с белыми крыльями и прозрачными глазами - пугал. А его голос был поистине райский, хотелось не то пойти за ним, не то вырвать его крылья с корнем. Маленькая часовня покрылась туманом. Лучи заходящего солнца резали воздух, как топор мясника перерезает хребты. Поле качалось в такт холодному ветру, он морозил покоящиеся на спиной крылья. Они чесались и резали кожу жесткими перьями, как девственница ногтями во время первого секса. Хотелось бы взлететь, но бесполезные кости на спине не двигались. Словно каменные. Из тумана, как маяк в шторм, появился парень. Светлые волосы облепили лицо, а глаза были прозрачными, как вода в реке. И такие же холодные, как лед в стакане виски. Из лопаток росли белые крылья, на вид мягкие и пушистые, на ощупь - гнилые и дряблые. Кожа как мрамор - изрезана линиями-шрамами, будто неумелый ребенок зашивал игрушку нитками не того цвета. Или как разбитая мамина ваза, наспех склеенная супер клеем. Выглядел жалко. - Почему не летишь? - голос ангельский, перетекал по венам как алая кровь. Или как несколько миллиграммов спирта, что вводят в старых зданиях больницы. - Не могу. - пар вырывается и в легких становится холодно. Под ногами мнется земля, она мокрая и противная. По ощущениям будто ходишь по чьим-то внутренностям. Если сильно зажмурить глаза и пошевелить пальцами ног, можно почувствовать как под пятками бьется сердце. Хенджин проверял, это страшно весело. Ангел внимательно сканирует глазами-бусинами, прозрачными как бутылочное стекло. Хотелось достать камеру и запечатлеть его на выцветшей пленке. Одежда - обертки от сосательных конфет, они шуршат как старый магнитофон и развеваются на ветру. Может он вовсе не ангел, а зубная фея? В нем было что-то свято-чистое, от этого он светился как масляная лампа. Казалось, если немного дунуть, то фитиль дернется и потухнет. Он много молчал, просто смотрел в глаза, будто ждал чего-то. Он не назвал своего имени, потому что Хенджин и так его знал. Они встречались раньше. В часовне мрачно, желтоватый свет заката гладит веки. Ладан бьет в нос, словно там поселился рой пчел, что крыльями щекочут ноздри. Дым от свечей медленно ползет к потолку. Воск капает с подставок, прямо на выцветшие иконы. Хван никогда не был в церкви, откуда он знает как она выглядит? У алтаря стоит чаша с вином и хлебом, все украшено золотом и камнями. Все так по настоящему, что хочется верить в Бога. В углу, вместе с пыльной паутиной, качается верба. Скоро Пасха. - Тебя послала смерть? - звенящая тишина разбивается, будто хрустальная ваза, случайно опрокинутая ребенком. - Я похож на того, кто приносит смерть? - крахмальная улыбка, он состоит из ладана и леденцов, поэтому такой чистый и крошечный. - Но вы знакомы. - дым слепит, он уже давно проник в мозг. - Я несу жизнь и ничего кроме. - тушит свечу пальцами, растирает пепел меж подушечек, словно черный перец. Или чей-то прах. - Тогда зачем ты здесь, Сынмин? - на имя реагирует быстро, переводит глазки-бисеры и моргает. В уголках цветут алмазы, в зрачках - звездчатый сапфир. - А для чего здесь ты, Хенджин? Туман врывается в легкие, там вода, она бьется о стенки и разрывает внутренности. Холодная до одури, будто в колодец макнули с головой и заставили утопиться. Свечи тухнут, в глазах взрываются иконы, осколки прямо в склеру. Часовня падает и сгорает вместе с алтарем. Вино пылает как бензин. Пепел мнется под ногами, смешивается с мокрой землей. Река шумит так же, как и люди в метро, а тело бьет озноб. Сердце так часто бьется, вот-вот распорет ребра и разорвет вены. Очень много крови, аж смотреть на свои руки страшно. В носу что-то горит и дерет кожу - это засохшие эритроциты. В ладонях кровавая лагуна, в ней хочется утопиться. А еще хочется вспороть тебе грудную клетку, чтобы сжать в руках пульсирующий орган, что с бешеной скоростью качает кровь. Госпожа смерть, если ты слышишь Хван Хенджина, забери его в преисподнюю. Он больше не хочет просыпаться в крови.

🕯️🕯️🕯️

- Джинни? - белая макушка буквально врезается в острые ребра, тут же обхватывая тонкую талию. - Давно тебя не видел! Где ты пропадал? - В больнице и у психолога. - режет без ножа, разрывает сухожилия, не убежать. - Оу… - веселые глаза Феликса наполнены сочувствием, в склере застряли алмазы. - Прости, я не знал. - Все нормально. - сигарета делает сальто, прежде чем упасть на влажную траву и зашипеть. Так шумит аппарат жизнеобеспечения. - Я могу как то помочь? - он не отстает, снегом свалился на плечи и давит к земле каждым вопросом. Головой в сугроб, так и задохнуться можно. - Только если отдашь мне свое сердце. - такси останавливается у самых ног, чудом не отдавило пальцы и Хван быстро в него прыгает. Друг слишком счастливый для такого как Хенджин. По окну авто барабанит дождь. На азбуке морзе он просит о помощи. Он как и все хочет умереть, поэтому беспрерывно льет слезы на асфальт. Таксист курит сигареты с ментолом, от этого в носу щекотно и вязко. Будто наглотался мятных леденцов и вышел на мороз. Наглотался носом. На колено ложится чужая ладонь, холодная и прозрачная. Кожа разбита как зеркало в старом замке. В ранках застряла земля в перемешку с кровью. Ангел как надоедливая муха, никак не отлипнет, но и не кусает. А его хочется укусить, врезаться в десна до крови, в надежде захлебнуться ею. Первый и последний поцелуй - пусть принадлежит смерти. Глаза - молочная пенка, можно подцепить ложкой и съесть, сильно зажмурившись. Смотрят устало, но так заинтересованно, будто хотят услышать что-то. Им не о чем говорить вслух, но они кричат громким шепотом, прекрасно друг друга понимая. Ему осточертело просыпаться в крови. Ангел-хранитель, забери Хван Хенджина в рай. - Не могу. - словно мысли читает, сжимает крепче тонкое бедро в хрупких, разбитых пальцах. Мышцы рвутся на лоскуты, их не сшить никакими нитками. - Почему? - едкий дым сигареты вырывается из губ таксиста, а брови приподнимаются в немом вопросе. В зеркале заднего вида сидит один пассажир. - Ты сам найдешь дорогу. - все наверху говорят загадками, от мудрых профессоров в универе, до высших существ. Будто хвастаются тем, что лучше тебя. Шины скользят по мокрой дороге, машину несет из стороны в сторону, будто на картинге. Если не держаться за ручку, то можно влететь в изрезанного трещинами ангела. Хенджин пробовал, пролетел по всему заднему ряду. Холодные пальцы сжимают чужие, на коже остается могильная земля. От ангела разит старыми леденцами, мокрой почвой и васильками. От Хенджина пахнет сигаретами, дождем и крепкими духами. А еще таблетками с запахом спиртовых салфеток, какао из ржавой банки и смертью. Да, он сам чувствует как она щекочет нос своей острой косой. Его сердце должно остановиться. Интересно, каково это - умереть? Наверное в раю очень холодно, жаль Хван сегодня в легком пальто. Видимо прийдется перебираться в ад, там даже будет комфортнее. Поворот руля снова кидает в противоположную сторону салона. Мраморные пальцы ломают запястье, с такой неистовой силой они его сжимают. В склере покоятся рубины, вот-вот выпадут из глаз, окрасив в кроваво-красный ресницы. Жалко пальто, оно почти новое, не хотелось бы его запачкать. - Я не люблю боль. - говорит вскользь, как бы невзначай, чем привлекает внимание суетливого водителя. Ему тоже страшно. Он тоже боится умирать. - Тогда ты идешь не туда. - в молочной пенке застряла печаль, она построила там хрустальный замок, стены которого вот-вот рухнут. Зрачки мутные из-за стекла, что попало в глаза. Не тот путь. Поворот кажется бесконечным, все как на детской карусели - веселая музыка из радио и сменяющийся пейзаж в окне. Крик раздирает уши и рвет перепонки. Смерть темной тучей нависла над головой, нужно лишь сделать шаг и молния проткнет тебя насквозь. И Хван прыгает в сторону. Губы мокрые и поцелуй невесомый. Сынмин не толкает, но и не отвечает, лишь улыбается краешками рта, медленно рассыпается в ладонях. Душа тонкой ниткой вытекает из тела. Дымом от горьких сигарет. Шлейфом от терпких духов. Осколками из разбитого стекла автомобиля. Громом сирен скорой помощи. Гулом в ушах от бешено бьющегося сердца, что почему-то не остановилось. Госпожа смерть, что забрала первый поцелуй Хван Хенджина, верни его обратно. Он еще жив.

🕯️🕯️🕯️

В жестяной коробочке из-под сосательных леденцов прячутся таблетки с запахом спиртовых салфеток. Все лекарства так пахнут - смертью, что раздирает гортани своей косой, даже не взглянув в глаза. Она выбивает зубы, вместе с последним вздохом и кромсает на куски всех, кто знал тебя при жизни. А еще так пахнет в больницах. Резиновыми трубками, по которым течет искусственная жизнь. Острыми и холодными иглами, что должны заставить тебя открыть глаза. Крахмальными простынями, из-за которых кожа покрывается сыпью. Приторными улыбками медсестер, что режут не хуже остро-наточенного ножа. Рубят сухожилия и хрящи одним своим жалостливым взглядом. Приборы шипят как сигарета на мокрой земле. Под ухом отчитывается пульс, равномерно и слишком правильно. Пружины жесткой койки протыкают спину, как крылья из сна. В коридоре необычно тихо, так не бывает. В холле больницы пищит автомат со снэками и одинокая шоколадка падает вниз. Скрипучая створка впускает проворную ладонь в свое логово, вручая сладость. Тихие шаги режут тишину, от этого пространство кажется бесконечным. И ровное дыхание здесь кажется слишком громким. Белая макушка появляется в полоске света. Стены раздражают глаза, снежная штукатурка царапает склеру и давит на голову. Там мозг уже давно превратился в лужу. Мягкая ладонь накрывает холодные пальцы, сплетает их как сорняки на дачной грядке. Карамельная улыбка уже не кажется такой противной. Она милая. Феликс сидит на краю больничной койки, ласково трогает темные волосы и прожигает глаза. В белой комнате он все равно светит ярче всех и от этого хочется жмуриться. Теплые перья огибают лопатки, путаются в волосах, чуть дергаются на сквозняке. А у самых корней они кроваво-красные. Новые. Свежие. Совсем недавние. - Ликс? - сердце екает, делает кульбит от своего же голоса. Не то, все не то. - Джинни. - так тягуче, так мягко, как облако что вылетело из покусанных губ. Кожа бледная, как мрамор, как первый снег, как стены больницы, как у ангела. - Я умер? - Нет. - Почему? - как же жалостливо вырывается из груди. А Феликс молчит, лишь тихо расплывается в улыбке и наклоняется к самому носу. Горячее дыхание обжигает щеки, точно ад, ведь в раю холодно. Летним ветром губы проходятся по лбу, собирая скопившуюся испарину и от этого в грудной клетке что-то теплится. Парное молоко прямо по венам, собирая пенку с прозрачных глаз. А потом ребра ломаются, рвут кожу и органы, разбивают сердце. Это дефибриллятор. Молоко сменяется током, тепло - холодом, а Феликс - угрюмым доктором. Аппараты орут под ухом, бесконечный гогот и крики. Шум давит на уши, в носу остался запах смерти. Он повсюду. В таблетках, что пахнут спиртовыми салфетками и умело прячутся в жестяной коробке из под сосательных леденцов. В шприцах, что наполнены спиртом, который должен открыть глаза. В пластиковых трубках, что несут в себе жизнь, текущую по ним. В приторных улыбках медсестер, что без конца повторяют: все будет хорошо. В криках доктора, разрывающих и так стоящий здесь гомон. В белой макушке, остановившейся в дверях больницы с ножом в руке и запиской в сжатом кулаке. Госпожа смерть, если ты слышишь Хван Хенджина, забери его в преисподнюю. Он больше не хочет просыпаться живым. «После своей смерти, я завещаю свое сердце Хван Хенджину.

Ли Феликс»