Госпожа Нагасаки

Она насторожилась, но уже заведомо осознала, что деваться ей некуда. Это был миг - результат каких-то невероятных случайностей, сложившихся столь неудачно, что Сакура совсем не знала, как правильно поступить. Этого охотника нельзя убивать. Его пропажу непременно заметят, и проверять начнут именно хозяйский домик: тогда все подозрения без сомнений падут на неё, казалось, единственную гейшу, полюбившуюся этому охотнику столь сильно, раз он тратил так много всего, и только ради того, чтобы побыть именно в её компании. Хотя здесь ещё очень много девушек, большинство из них невероятно податливы, часть из них неопытна и проста, другая же - профессионалки, знающие все тонкости собственной работы. Сакура была одной из таких, последних, несмотря на то, что человеком совершенно не являлась. Где ещё обитать злому, но прекрасному духу, как не в этом пристанище? Она идеально подходила на эту роль, а потому хорошо скрывалась среди других гейш, и даже возымела большую популярность. Так хорошо скрывалась, что сейчас смотрела своему врагу глаза в глаза, понимая, что он определённо точно заметил её лисьи хвосты. Охотник выглядел поистине удивлённым и растерянным, и возможно только поэтому его рука ещё не лежала на рукояти катаны, которой ему нужно отсечь Нагасаки голову. На данный момент уже и вовсе бесполезно думать о том, зачем он пришёл сюда ночью, к ней, и нарушил её покой, проявив этим вверх неуважения к даме: ворвался, услышав грохот. Наверное подумал, что его любимую гейшу уже доедают, и для него определённо точно стал невероятным шоком тот факт, что это она кого-то доедала недавно. Несмотря на то, что кицунэ понимает, что он всё видел, та всё равно добро улыбается, но сдержанно, присуще себе, никак не показывая нервозности. — Рада снова видеть вас, господин Валлант. Хотя совершенно этого не ожидала. Вы выглядите встревоженным, что-то произошло? – у неё есть необходимые секунды, чтоб обдумать собственное решение. Пусть его рука только дёрнется в сторону оружия.. Он же, рассеяно моргнув, и выровняв наконец дыхание, трёт переносицу. — Простите меня, прошу. Мне не хотелось просто так тревожить вас, но я.. – даже голос выдаёт в нём неуверенность, и это дарило надежду на исход получше убийства. — Мне показалось, что у вас… Сакура склоняет голову набок, разыгрывая непонимание, но тут же решает поступить иначе: самостоятельно переубедить охотника. — Вы, должно быть, очень устали, господин Валлант. Могу ли я что-то сделать для вас? – начинает она, поднимаясь с колен, однако продолжая при этом сохранять между ними дистанцию. — Вы проделали такой долгий путь до нашего дома, зачем? Гранит, в самой своей потерянности, откровенно смотрит теперь недоумевающе, будто это она должна была сказать, зачем тот пришёл. Впрочем, его состояние вполне объяснимо и нисколько неудивительно: сейчас он находится среди двух огней, смелых решений, влияющих на будущее. Сакуру обескураживал тот факт, что охотник не перешёл в наступление, и поэтому его вид едва ли волновал или выбивал из колеи. — Мне показалось, что я видел у вас хвосты.. – продолжал гнуть свою линию он, а кицунэ не нашла ничего лучше, как неловко так усмехнуться. — Да, забавно звучит, верно? — Хвосты, господин Валлант? Неужто лисьи? Очень странный комплимент моей красоте, хотя я едва могу оценить его по достоинству. — Вас это обижает? – неуверенно, тихо и осторожно спросил Гранит, скользя по её лицу изучающим взглядом своих невероятно пронзительных, ярких янтарных глаз: таких, что в них явственно видно его подозрения в перемешку с неверием, но Нагасаки гордо держится, не пугаясь вовсе. — Обижает, когда я, возможно, сравниваю вас с нечистью? — Если только возможно, господин Валлант. – Нагасаки продолжает улыбаться, делая шаг к нему, и переходя на сладкий и нежный полушёпот. — Но я даже не подумала, что вы хотите меня обидеть. — Я бы никогда не посмел обидеть вас, что вы, однако мне бы и не хотелось вдруг ранить вас своими словами, – Гранит, наоборот, сделал маленький шажок назад, чем вызвал у кицунэ уже улыбку самодовольную. Она кивнула. — Могу ли я проверить? — Проверить? Вы боитесь, что я могу оказаться нечистью? – спрашивает гейша с иронией в голосе, подходя ещё ближе, но Граниту уже некуда было деться, поскольку тот итак уже практически упёрся в сёдзи. — Я её не боюсь, – загадочно произнёс он. — А значит - не боюсь и вас. Что вы делаете? — Вы встревожены, это меня беспокоит. Как вы хотите проверить меня? И как себя чувствуете? — Я намочу вашу кожу водой, – Валлант насторожился, но при этом не заметил, чтобы гейша взволновалась, она лишь невинно похлопала ресницами, продолжая также чУдно улыбаться ему в ответ. — Это больно? — Нет, для вас.. как обычная вода. – она обворожительно и мило засмеялась, заставляя охотника почувствовать искреннюю вину за собственные подозрения, однако он, всё же, не сдавался. — Приятно слышать, что вы заведомо не воспринимайте меня нечистью, господин Валлант. Он намочил руку и потянулся к её щеке, на что Сакура мгновенно выставила перед собой ладонь, всё также не касаясь его. Гранит, не решаясь взяться за неё, остановился. Его сердце странным образом сжималось от факта невозможности того, что сейчас происходит. Он знает, что видел. И готов поклясться - никакой ошибки в увиденном им нет. Так что Нагасаки будет больно, остро и жгуче. Гранит понимает, почему она не сознаётся, не спешит убить его, хотя подходит так близко, и при этом смотрит нежно, приветливо, с милейшей улыбкой и, странно, что ему так кажется, добрыми искрами во взгляде. Слабая надежда в нём не позволяет сделать этой женщине, стоящей перед ним, в самом деле очень больно. И он даже не думает о том, что она прокусит ему шею в тот же миг. Достаточно одного слабого и мимолётного касания, попадания мельчайшей капельки, чтобы её нежнейшую белую кожу обожгло так сильно, что она сойдёт, покраснеет и задымится. Демоны кричат пугающим рёвом. Но уверенность Нагасаки, подкрепляющая надежду, кричала и умоляла о том, чтобы он это сделал: просто намочил её кожу, и отныне был спокоен. Навсегда. Однако было и то, что его останавливало - это явная доброта, исходящая от неё. Она казалась невозможной, потому что, находясь в обществе Нагасаки столь долгое время, Гранит ощущал в её присутствии совсем иные приятные чувства. Спокойствие, бесконечное и непоколебимое умиротворение, как ровная гладь воды. Мудрость, такая, что, казалось, она могла дать ответ на любой вопрос. И сейчас, Валлант был уверен, в её словах только просчёт. Это больно?. – её голос, невинный, наполненный доверием, прозвучал в голове, не дав ему к ней прикоснуться. Конечно это больно, Сакура, вы знаете. Знаете насколько, и специально заставляете меня себя корить, а я готов повестись. Я хочу повестись. Я.. …хочу вам отдаться. Кем бы вы ни были, Сакура Нагасаки. Он опустил руку, глубоко выдохнув. Эта мысль была настолько ясной, что в первые секунды совершенно не вызывала никаких сомнений: Гранит, сам себе не веря, чётко понимал и думал, что готов даже отказаться от собственного долга; указаний, которым он следовал так много лет только чтобы быть с той, что даже может не являться человеком, а его врагом. Он не понимал, какие неведомые силы, возможно и вовсе принадлежащие ей, так неимоверно тянут его к этой гейше. Настолько сильно, что сейчас Гранит просто не был способен испытывать хоть какие-то негативные эмоции, находясь рядом с Нагасаки. И точно также не был способен сделать больно. Валлант сам не понял, когда возможность разговаривать с ней и лицезреть живой, стала важнее жизненного принципа. Он бы отдался ей, чтоб она его сожрала. Убил, попросила бы Сакура. Так безумно тянет, что кажется, будто ты сходишь с ума. Ведь это же твой враг, нет, враг тех, кого ты обязан был защищать. Убить её - значит защитить всех остальных, но он хочет защитить именно Сакуру. Ему даже не надо прилагать усилий, чтоб найти её в толпе среди других гейш, и получить от той приветственный кивок, говорящий о том, что они друг-друга знают. Когда он видит Нагасаки, то сердце так парадоксально быстро бьётся, и становится натурально жарко. Стоит только увидеть, и он уже чувствует себя на порядок лучше прежнего. Это безумие. Невиданная магия. Проклятье, делающее так, что Гранит в самом деле считает, что между ними есть нечто совершенно неведомое. Она - это то нечто неведомое, к которому его невероятно тянет. Словно они были.. как бы глупо это не звучало, знакомы в прошлый жизни, если таковая есть. И он сходит с ума по близкой сердцу возлюбленной. Да даже без этого. Без этого, без всего, Гранит готов пойти на абсолютно всё. Она стоит в ожидании, и совсем не понимает его странного внезапного поведения, но продолжает держать ладонь перед ним. — Вы не хотите меня касаться, господин Валлант? Позвольте тогда мне.. – нерешительность охотника играла кицунэ на руку: совершая «проверку» самостоятельно, Сакура сможет выкрутиться. Ещё бы её пугали манипуляции со святой водой или бобами. О, нет, я хочу. Я очень хочу обнять вас. — Просто скажите мне, – сразу просит Валлант, очевидно отказывая, и при этом позволяя себе оказаться чуть ближе, потому что сам практически перешёл на шёпот. Слишком сложно верить в то, что произносишь нечто подобное - идёшь на такие невообразимые уступки, совершенно не желая избавляться от того, кого принято считать врагом. Но Гранит говорит, и сама Нагасаки тоже не верит: её губы дрогнули, словно та хотела сказать что-то, в тот же момент с них исчезла улыбка. — Скажите, кто вы. Если скажете, что человек - то пусть так и будет. Я вам поверю, госпожа Нагасаки. Что вы делаете со мной, Сакура? Я не имею ни малейшего понятия. — А если скажу, что дух? – спрашивает кицунэ всё ещё тихо, но тоном теперь скорее серьёзным, чем обходительным. Гранит прерывисто выдыхает, снова вызывая у неё улыбку, но теперь определённо хитрую, и мимолётную. — Что тогда? Голову мне отсечёте? Её тон.. Сакура чуть повысила голос, говоря так холодно, как никогда с ним ещё до этого не разговаривала. Гранит подумал, что, возможно, разозлил или расстроил свою госпожу, что совсем не радовало и его самого. — Никогда. Я не хочу причинить вам вреда, а уж тем более убивать, – тяжело сглотнув, сказал он. — Давайте заключим контракт на крови, если вы мне не верите. Она вздрогнула, не поверив своим ушам: что Валлант только что сказал? Предложил что? И, самое главное, кому и для чего? Сказанное сейчас внушало ещё больше недоверия, чем прошлое ошеломительное изречение. Но его предложение невероятно полезно, поэтому Нагасаки нет смысла пытаться переубедить охотника. Она всё-таки злобный дух, поэтому о последствиях пусть думает сам.

***

Зверёк. Очень милый, полезный и сильный. Безумный и невероятно послушный. Его поступки, оценить рациональность которых очень легко, совершенно не вписываются в его мерки возможной идеальной жизни: очевидно, что, став охотником, жертвуя жизнью, он желал чего-то достичь, даже если цели и вовсе не было. Бездействие - тоже желание, результат решений. А чего хочет он? Вопрос действительно интересный: за пару веков, прожитых среди людей, она стала к ним холодна. И интерес вызывали только те, кто не следовал нынешним обычаям, отличался мышлением, желаниями и идеями. Этот - о, этот охотник, шёл против всего. Всего, что для человечества ровнялось выживанию. Он тянулся к смерти и опасности, считая её прекрасной: но никак заядлый фанатик, воспринимающий своё виденье непременной истиной, хотя она всегда являлась лишь абстракцией, он наслаждался ею. Наслаждался никак сумасшедший, упивавшийся обьектом вожделения, а как тот, кто выбрал определённую сторону, и следует собственным желаниям. Он всё ещё верен этому человеческому принципу - и это несомненно правильно, но тем не менее, Валлант нарушил всяческие принятые представления людей о собственных врагах. Гранит определённо человек, следующий себе так, как его и учили другие, но делает это иначе. Этот охотник не жалкий слизняк, выбравший пресмыкание, он - невероятно силён по человеческим меркам и побывал средь двух огней, в итоге выбрав следовать сердцу, а не долгу. Гранит совершенно не видит в ней монстра, каким считают практически все остальные: и, даже беря в расчёт тех некоторых, относящихся к ним иначе, они едва ли когда-то допускали мысль не думать о духах как нечисти в целом. Валлант же непросто не думал - он, кажется, полноценно абстрагировался от понятий того, кем они оба являются: его это совершенно не волновало. И, можно предположить, что он вероятно вовсе сошёл с ума, не отдавая себе отчёта, творя полнейшие безрассудства, но ведь и безрассудным Гранит не был. По тому, что говорили её ученики, он - одна из самых первых опасностей для них. И одна из самых главных опасностей сегодня ночью оказалась полностью и навсегда в её руках - руках врага. Выходит, чтобы быть с ней, он абстрагировался абсолютно от всего. Она - стала центром всего того, чего он хочет. Неважно, что это. Гранит сделает всё. И неужели ничего иного за это не желает? Она не понимает. Он же не сбежал, узнав, что она дух. Даже не дал себе времени, чтоб обдумать их контракт на крови. Валлант сам предложил его и заключил тут же, говоря такие вещи, от которых в голове туман. Она ничего не должна ему, он ей - всего себя, всю жизнь и доблестный человеческий дух, всех тех, кого она пожелает. Демоны берут всё без остатка. Ясно, что он влюблён, но.. Не страшно ли любить врага, того, кого ты ненавидел, ведь ничто не сотрёт их положения, как факт. Она навсегда - кицунэ, дух, кровожадный демон, убийца. Он может стать другим, не быть охотником, но Нагасаки.. Навсегда останется врагом для всех остальных, и ещё какой опасностью для него. Опасностью, к которой он так рьяно тянется, – очевидно, безрассудно сердце – подстраиваясь под эти грязные руки, навсегда испачканные в чужой крови. Позволяя делать себе больно, кусать, питаться им, его душой; краснея от каждого даже лёгкого прикосновения. Она не думала, что для кого-то любовь к чему-то запретному может быть важнее непросто собственной жизни, а всего и всех. Потому что её зверёк - не дурак. Но всё же выбрал неотступный путь. Теперь он до самой смерти её зверёк, а не какой-то смертной. Ему в самом деле так безумно нравится это? Скажи сам, зверёк. Сакура продолжает дышать ему прямо в губы, – как же участилось его дыхание после её прикосновения языком, он буквально давится воздухом – при этом облизываясь. У него слегка сладковатый вкус крови. Зверьку повезло, что на ней нет помады, как в течение всего дня, иначе бы она определённо на нём осталась. Губы бы были ещё более красными, чем сейчас. — Только о вас, – прошептал он так рвано и неспокойно, но всё ещё осторожно. — Нет. Нет, совсем не хочется. Я ваш навсегда. Даже тогда, когда мне не захочется таковым быть.. это неважно. — В самом деле так уж неважно? – улыбаясь, спрашивает она, касаясь его губ пальцами. — Может, потому, что тебе сильно всё это нравится, Гранит? Он целует их, – настолько разгорячённый и вовлечённый, что не спешит отвечать – Сакура приближается к уху, сдерживаясь от желания и тут укусить. Покусать его всего, чтоб узнать, остановится ли он когда-нибудь. Остановит ли её. — Так сильно нравится мысль, что ты теперь мой зверёк? Принадлежишь мне, беспрекословно слушаешь и отдаёшься? Или тебе этого хотелось? – тоны Нагасаки постоянно меняются, – сейчас он серьёзен, от этих смен Валлант никак не может выровнять бешеного дыхания. — Я.. Он сдавленно стонет, наконец двигаясь, и падая на спину, тут же, со страху за неё, обхватывая Нагасаки.

***

Сакура падает ему на грудь. Но не потому, что не могла удержаться, уперевшись ладонями в пол между ним: а потому что, без сомнений, могла этого и не делать. Гранит понимает, вздрагивает, мгновенно убирая от неё руки, и держа их в невесомости. — Простите, я не должен был.. я.. Я сошёл с ума? Конечно. Я обезумел настолько, что уже попросту не могу сдерживаться, чтобы вас не коснуться. Настолько, что простонал, – а вы слышали – когда ваш язык коснулся моего уха. Ваш язык коснулся моего уха!. Я не могу дышать от ваших пыток. Мучений. Вас так много, вы повсюду и везде, везде меня касаетесь. Вам нравится мучить меня, Сакура? Здесь жарко, а мне некуда деться. От любого вашего касания горячо, я чувствую, что очень скоро совсем расплавлюсь: хотя, чего я, собственно, хочу? Чтобы вы поцеловали меня. Чтобы вы расцеловаловали меня - чтобы я мог вас коснуться, обвить, обнять. Если, Сакура, не планируете останавливаться, то я желаю в вас попросту задохнуться. Если вы ещё раз коснётесь моей голой кожи языком, то у меня, велик шанс, остановится сердце! От ваших пыток - от собственных мучений. Пощадите меня хоть немного, умоляю. Но, прошу, не останавливайтесь - коснитесь ещё хоть раз. А потом ещё раз. И очень много раз снова. Я от этого просто схожу с ума. Вы же меня проверяете, правильно? Она умолкла, что неимоверно напрягло. Хотя куда ещё больше? Язык заплетался в неуклюжих объяснениях. Слов, как и воздуха, категорически не хватало: но голова работала так, что потерять сознание не представлялось возможным. Неужели Сакура в самом деле обдумывала то, что услышала? У неё, чёрт подери, всё-таки лисьи большие уши, поэтому не услышать она не могла, и тешить себя надеждами совсем уж бесполезно. Обыкновенное мимолётное касание к мочке свело его из ума стремительнее, чем всё то, что происходило с ним до этого: он просто не удержался, осознав, представив, и испытав подобные ощущения. Эта неотвратимость произошедшего, всех касаний, ужасно опьяняет разум. Заставляет измученное тело и сознание голодать. И смотрит на неё точно также - измученно-желанно, с раскрасневшимся лицом, вздымающейся грудью и сбивчивым дыханием. Ему казалось, что его постоянно окунают то в источник, то в озеро, и он уже привык к этому настолько, что скучает. Дошёл до последней стадии. Желает, как никогда, поистине обжечься, закопать себя в яме, выкопанной самолично. Что это, если не безумие? Быть готовым умереть, но ещё раз почувствовать её руки на себе, – когда даже язык не поворачивается остановить всё это – самому коснуться. Он заведён так сильно, что уже очень поздно останавливаться. И не хочется. И не захочется. Мысли простые. Они не заканчиваются - и не завершаются. Неконтролируемый сумбур, от которого Гранит мучается всё больше и больше. Он мученик, а самое ужасное - смертник и грешник. Но как же сейчас ему плевать на это. Она щекочет его одним из своих пушистых хвостов, отчего Валлант приподнимает подбородок, подставляя шею мягкому меху. Хвост очерчивает контур его лица очень аккуратно, практически невесомо. — Мне любопытно, – Нагасаки также легко кладёт ладони ему на грудь. — Неужели прошлая жизнь тебя не устраивала? Сейчас, находясь под моей властью, тебе лучше? Хотя, всё же, вопрос некорректен. Ты выглядишь таким разморённым и измученным, Гранит. — Я измучен вашими играми. Вы же понимаете.. – нетерпеливо отвечает он, параллельно пытаясь собрать мысли воедино. — Разве я играюсь, Гранит? Он не знает. Понимает только то, что его откровенно мучают наслаждением и обстоятельствами: раньше госпожи Нагасаки тоже нельзя было коснуться, но если тогда это всего лишь сильно удручало, от принятия невозможности желания, то сейчас конкретно выводило и изводило Валланта. Она определённо точно это понимает, и именно поэтому действует подобным образом. Его лёгкие горят: Гранит буквально на грани и не может успокоиться. Чувства и острые ощущения с каждым разом только усиливаются от всё той же невозможности происходящего. Охотник никогда не надеялся, что с ним – и с ней – когда-нибудь случится нечто подобное. Он почти исполнил самое странное заветное желание, а кицунэ без зазрения совести дразнила его. Дразнила так, что обыкновенные её прикосновения казались горячими, ощущались слишком явственно, и уже от этого хотелось застонать. Так, что тело реагировало мелкой дрожью. Так, что одновременно с наслаждением хотелось рыдать оттого, что некуда деться: нельзя дать тоже самое в ответ, а приходится просто лежать, не имея права прикоснуться, пока её руки, казалось, уже хозяйничали над его бедным телом. Да и не только руки. Вы могли проверить меня иначе, Сакура? Или что это.. Мне так плохо. Плохо от того, что неимоверно хорошо. Вы даже не представляете какое огромное значение имеет тот факт, что именно ваши руки, вы, трогаете меня. Что это ваш голос. Чем дальше вы заходите, тем слаще он кажется. Я отлично осознаю, что если выдержу ваши пытки наслаждением, то когда-нибудь, потом, точно коснусь вас. Хотя бы ненароком. Но вы не представляете, какой я наглец, Сакура. Хочу коснуться вас сейчас, однако.. Если молить богов, то они тебя благословят. И сейчас я очень на это надеюсь. — Я не имею ни малейшего понятия, что вы делаете, Госпожа Нагасаки. — Мне остановиться? Не смейте. Это меня убьёт. Хотя пытки на подобный исход и заточены. — Это меня убьёт. — Убьёт? – усмехается она, что кажется Граниту кощунственной реакцией. — Убьёт. Тогда что? — Поцелуйте уже меня наконец, – снова нетерпеливо выдаёт охотник, пряча красное лицо руками. — Пожалуйста? — Просишь? Умоляю. — Да.. да. Он вновь почувствовал её дыхание на губах, напрягшись так сильно, будто лишним неосторожным вздохом боялся спугнуть Нагасаки. Поэтому не дышал теперь вовсе. Эти несколько секунд теперь воспринимались самыми мучительными: она всё ещё издевается. Всё ещё.. Гранит, если бы можно было подпрыгнуть в лежачем положении, непременно бы сделал именно это. Вместо этого он немного выгнулся, испытывая неприятные ощущения от того, как сильно напряг руку, скрывающую лицо. Неимоверно тяжёлый и резкий вздох, отдавшийся острой болью в перемешку со стоном, вырвался из него мгновенно, когда тот почувствовал, …что она снова прошлась языком по коже шеи, на этот раз ещё и целуя её. Поднималась выше – он тоже, мельтеша, вздёрнул голову, будто опасливо спасаясь – и грубо схватила его за подбородок, впиваясь в губы. Гранит подтянулся, стараясь прижаться к ней как можно сильнее: нежно, будто невзначай, поместив ладони на её шею, поглаживая кожу, и при этом не позволяя отстраниться.. Сакура, в отместку, каждый раз кусала его. Лёгкие снова горят от недостатка воздуха, потому что дышать невозможно - грешно. Воздух сейчас не нужен. Ничего, кроме появившейся возможности прикоснуться и вкусить, ответить, подарить свою нежность. У него закружилась голова, и он совсем не хотел больше никогда отрываться от её манящих губ - желал ещё очень-очень-очень долго также трепетно касаться их, ловя каждый её аккуратный вздох. Её реакцию. До этого Госпожа казалась такой расслабленной, несмотря на происходящее, но сейчас сама стала подстраиваться, дыша так осторожно. Она не царапает его руки, – хотя может быть ей хотелось – а просто держит того за кисти. И, казалось, что вскоре стала кусаться уже не так больно. Осознавая это, он, чёрт подери, уже заведомо считал себя самым настоящим победителем. Также невзначай, ласково, опустился чуть ниже, касаясь губами нежной и белоснежной кожи, за что получил неодобрение только через несколько секунд: кицунэ сама, уже гораздо аккуратней, отстранила его от себя. Естественно, что он едва ли имеет право ей сопротивляться, как и желание. — Ты попросил поцелуй, а не своеволие, – упрекнула она, пошевелив ушками, и вглядываясь в него. — Это что, было прям желанием? Вам стоило уточнить. — И что бы тогда попросил? — Почти то же самое, только позволил бы себе.. – он замялся на мгновение. — Расцеловать вас. — И это правда то, что ты хочешь? Ещё какая правда, пусть, возможно, и неполная. В следующий особенный раз Гранит загадает другое желание: и надеется, что его кицунэ подобное благословит.