В тени одиночества

      Себастьяну кажется, что завтра не наступит. Что он так и будет сидеть на холодном каменном полу крипты и смотреть в одну точку. Долго. Бесконечно, невыносимо долго. Пока пробирающий до костей озноб не изорвет его на клочки. Пока он не расколется, не разлетится, как исполосованный Диффиндо камень. Как его надтреснутая непростительным проступком душа.       Ему хочется кричать, хочется распотрошить осуждающе безмолвную крипту, но он даже не находит в себе сил, чтобы протянуть руку и подобрать палочку, которая выскользнула из его непроизвольно разжавшихся пальцев несколько нескончаемо долгих минут назад. Она лежит подле него, наполовину укрытая черным саваном его школьной мантии, напуганная, израненная собственной смертоносностью.       Себастьян спрашивает себя: станет ли она теперь его слушаться? Или крепко разочаруется в волшебнике, которого сама выбрала почти пять лет назад? Как, наверное, разочаровался Оминис. Как разочаровалась Анна.       Одиночество впивается в него безжалостно острыми когтями, сдавливает ребра, в порошок истирает дотлевающие угольки самообладания. И Себастьян все-таки кричит. Громко, надрывно. Крипта не выдаст его боли, она стерпит, сохранит все в своих недрах. В тайне. Но ему все равно. Он вовсе не боится, что кто-то его услышит. Он даже не думает об этом.       Его кулак врезается в шершавую поверхность каменной плиты. Плита мстительно вгрызается в его кожу. Раз. Другой. Третий. Он чувствует, как вязкая, обжигающая кровь просачивается между пальцами.       Он кричит так, что не слышит ни ударов, ни, тем более, равнодушно потрескивающих жаровен. И все же он не может заглушить вкрадчивый голос в собственной голове.       «Почему ты кричишь? — с издевкой интересуется он. — Почему? Почему?»       Себастьян усилием воли вслушивается в собственный крик — и пораженно замолкает. Почему он кричит?       Из-за навсегда...       ...ушедшего дяди?       ...потерянной реликвии?       ...отвернувшейся от него Анны?       ...запятнанной кровью души?       Себастьян ищет в себе ответы — с той же въедливостью, с которой совсем недавно искал хотя бы один, самый тусклый проблеск надежды в древних, надышавшихся пылью столетий книгах. Но в каждом уголке своей души он видит только дымку сгущающейся тьмы.       Он боится. Он душит в себе все, что может вывести его из подобия равновесия — если прерванный крик отчаяния можно считать таковым. Душит сжимающую сердце тоску, душит приливающий кровью к щекам стыд, душит вздымающуюся на дыбы ненависть — к гоблинам, к дяде, даже к проклятому Салазару Слизерину. И к себе.       Себастьян вслушивается в неприступную тишину. Он почти хочет различить в ней мерный скрежет двери и эхо знакомых шагов. Мысль о том, что в крипту вот-вот войдет взбудораженный, растерянный Оминис или ворвется красно-золотым вихрем неунывающая, всегда готовая прикрыть его спину Эмбер, успокаивает его не меньше, чем ужасает.       Он мечтает искромсать окутавшую его завесу одиночества — и страшится того, что обнаружит за ней. Он не знает, что еще оборвется в его сердце, если — когда? — он не увидит прощения в выцветших, устремленных в никуда глазах Оминиса. Если — когда? — от него отведет потухший взгляд Эмбер.       Одиночество никогда не тяготило Себастьяна.       Но теперь он ненавидит его столь же сильно, сколь ненавидит гоблинов, дядю и Салазара Слизерина. И чуть меньше, чем ненавидит себя.       Он ненавидит одиночество.       Он заслуживает одиночества.       Он ищет в одиночестве искупления, но пока находит в нем только мучительное спасение от караулящих его за порогом последствий.       Последствия раскалывают давящее безмолвие крипты, бесцеремонно врываются в его мир торопливыми шагами Оминиса, разгоряченным топотом Эмбер. Он резким движением хватает палочку, подскакивает на ноги, отирает, поморщившись, разбитые костяшки об измятую мантию.       Он встречает их у входа. Смотрит, как медленно ползет вверх поржавелая решетка, смотрит на хмуро уставившегося в пустоту Оминиса, на подернутое сожалением — пониманием? — лицо Эмбер. Вечно прощающей его Эмбер.       «Простите. Простите меня. Я не хотел...» — надрывается другой, едва слышный голос в его голове.       — Я не мог поступить иначе. Я сделал это ради Анны, — ощеривается он заранее, предпочитая нападение любым (не имеющим никакого значения) оправданиям.       Оминис молчит, и Себастьян даже предполагать боится, что за мысли его сейчас терзают. Эмбер протягивает руку, быстро сжимает его ладонь в своей. Он вздрагивает, морщится от прикосновения, но не пытается вырваться. Она понимает — он видит это в ее глазах. Она проводит пальцем по его стесанным костяшкам — и понимает, как он их стесал. И понимает, почему он их стесал.       И он сдается.       — Я не хотел, — тихо, одними губами признается он.       Оминис еще сильнее отводит в сторону блеклые, незрячие, но каким-то невообразимым образом полные боли глаза.       — Я знаю, — отвечает Эмбер с такой непоколебимой верой — верой в него — во взгляде, что Себастьян едва удерживается, чтобы не закричать снова. Чтобы не растоптать эту веру, которую она так упорно холила в своем безудержном гриффиндорском сердце.       Как она вообще умудрилась сохранить эту веру?       Таких, как он, боятся.       Таких, как он, не прощают.       Таких, как он, оставляют в одиночестве.       Но он удерживается. Потому что знает, что завтра все-таки когда-нибудь наступит. И он войдет в него — изможденный, опустошенный, разбитый. И все же не одинокий.

***

      И завтра наступает.