Проклятие

Вульфвуду кажется, что его прокляли. У его проклятья непослушные светлые волосы и яркие голубые глаза. У его проклятья слишком добрая широкая улыбка - ну не бывает таких в природе - и такая же широкая душа. Николас не знает (и старается не задумываться), хочет ли он избавиться от этого, хочет ли уйти и забыть, но пока - не может. И он идет за Вэшем, так же покорно идет за ним, как шла шеренга детей вслед за Гамельнским крысоловом, и ему совершенно не важно, что он - как и они - идет прямиком к неминуемой смерти. Николас хватает Вэша за плащ, оттаскивая от свистящих в воздухе пуль, и тащит за собой: они оба слишком устали, чтобы бежать, а Вэш, кажется, находится на границе сознательного и бессознательного: но они бегут от преследования так, как только могут, петляя бесконечными артериями улиц. В конце-концов они оказываются в тупике, и мозг Вульфвуда хаотично работает за двоих, пока Вэш приходит в себя. Николас в спешке отталкивает Карателя в сторону, и он с грохотом падает за мусорные ящики. Его нервная система выстукивает морзянкой три точки-три тире-три точки, а глаза лихорадочно бегают по месту, куда они попали, в надежде найти заветный выход. Каждый звук бьет набатом в голове, резонирует по всему телу. Им некуда бежать и негде спрятаться, они физически не уместятся там же, где лежит Каратель, да и в самих мусорных баках не поместятся. Именно поэтому Николас хватается за первую попавшуюся ему идею, возникшую в его голове, какой бы абсурдной она не была. У него не получается снять плащ Вэша - он цепляется за какую-то часть протеза, и Николас сдается, потому что пытаться его снять сейчас - пустая трата времени. Поэтому плащ держится только на одном плече - со второго же он сполз наполовину красивой драпировкой. Пиджак Вульфвуда летит примерно в ту же сторону, куда полетел Каратель - беспокоиться об этом он будет потом. А сейчас он зарывается пальцами в волосы Вэша, оттягивая их назад в жалкой попытке скрыть их непослушную форму, и вжимает его в стенку. — Прости, Спайки. — шепчет Николас куда-то в шею, после чего без раздумий целует его. Их очки неуклюже стукаются друг о друга, но сейчас им обоим на это наплевать. Это, наверная, самая тупая идея, пришедшая в голову Николасу за всю его жизнь. Он не ожидает какой-то ответной реакции, и что за этим что-то последует, но чувствует, как руки Вэша смыкаются у него за плечами, прижимаясь к нему сильнее. Николас чувствует, как сердце со скоростью света ухает куда-то в ноги; там и остается. У него начинает кружиться голова. Спиной он чувствует чужой мажущий взгляд, и невольно напрягается, не в состоянии обернуться, так как знает, кто там стоит - и понимает, что если обернется, то вся их комичная маскировка пойдет ко дну. Он бы не смог обернуться, даже если бы хотел. Ощущение чужих глаз пропало, и, преследователи, кажется, пошли другой дорогой - и в голове Вульфвуда невольно проносится мысль о том, какими же надо быть тупыми идиотами, чтобы не заметить огромный, мать его, крест, который приветливо высовывается из-за угла. Так же в голове Вульфвуда проносится мысль о том, что если он не оторвется от Вэша сейчас, не остановит себя — то не остановит никогда. И он обрывает их поцелуй, отстраняясь настолько далеко, насколько возможно — руки Вэша все еще держат его в непосредственной близости. Николас смотрит куда угодно, но не на Вэша. Его взгляд цепляется за потертую стену, к которой он прижимает Вэша, упирается в пол, пытается мазануть по мусорным бакам и Карателю, но понимает, что своему проклятию он сопротивляться не может — и, в итоге, просто закрывает глаза, тяжело дыша. Он все еще чувствует на своих губах тепло губ Вэша, и тот факт, что он, скорее всего, запомнит его навсегда, колет острой иглой где-то в сердце. По ощущениям Вульфвуда, это молчание длится слишком долго, дольше, чем нужно (на самом деле прошли считанные секунды), и пробуждается от подобия транса лишь после прикосновения теплых пальцев к своей щеке. Вульфвуд открывает глаза, сразу напарываясь на чистый и открытый взгляд голубых глаз, и это бьет под дых еще сильнее. — Спайки, — начинает Николас, и сердце дает осечку, — ты уж прости за это. — он теряется где-то на полуслове, но тут же нервно хмыкает и закусывает губу, сводя брови к переносице. — Я тебя понял. — подает Вэш голос и улыбается - так искренне, что щемит в сердце, и руку с щеки Николаса так и не убирает — и невольно хочется подставиться под легкие, почти невесомые поглаживания, прижаться и ластиться, как дворовый пес. — Ты хотел сказать, что это было для того, чтобы нас не нашли? Банальная маскировка, которая сработала? Вроде "никто не будет ни в чем подозревать парочку", да? — Вэш продолжает улыбаться, и Вульфвуд хмурится, пытаясь не думать о том, как сильно сейчас плавится его сердце, сжимает челюсть до скрипа зубов. И молча кивает. — А в твоих глазах я вижу другое. — улыбка Вэша становится ещё шире, настолько, что на щеках проступают эти дурацкие ямочки, которые Николас так любит ненавидит. Николасу кажется, что ему сейчас перекрыли кислород. Его пробрало электричеством до кончиков пальцев, и, наверное, если бы не стена и руки Вэша на его плечах, то он бы упал навзничь. И ни одной мысли нет в его пустой и легкой, как воздушный шар, голове. Всего одна фраза — и все его мыслительные процессы исчезают, словно их и не было никогда. Он моргает, чтобы снять с глаз наваждение, его сердце отстукивает бешеный ритм, и, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. Николас моргает, чтобы снять наваждение. Моргает снова. И снова. И когда в следующий раз открывает глаза — встречается взглядом с Вэшем, который подобрался к нему еще ближе, чем раньше, и он может почувствовать на себе его теплое дыхание. Нельзя сказать, что Николас никогда не думал о таком исходе событий. Что никогда не думал о том, что они могут быть партнерами — не в их совместном путешествии, а в более интимном смысле. Что никогда не сидел ночью, вдыхая горький сигаретный дым, стараясь успокоить бешено бьющееся сердце. И каждый раз, когда подобная мысль пускала корни в его мозг, он яростно пытался от нее избавиться — и каждый раз не получалось. Когда Вэш целует Николаса, в груди становится слишком тесно — настолько, что он, кажется, сейчас взорвется от нахлынувшей нежности. И он целует в ответ.