Красавица и чудовище

Здесь холодно. Пусто. Тихо. Жуткая глушь, давящая, от чего начинается неприятная пульсация в висках. Заставляет вернуться в тот момент. В ту страшную, звенящую в ушах, тишину, в приходящее осознание, что она никогда больше не обнимет его, не улыбнется и не выскажет свое возмущение, из-за неподобающего вида. Он тогда обычно громко хохотал, целуя ее в щеку и извиняясь, но ни в коем случае не переодевался. Боль в груди, заставляет прикусить губу, приложив ладонь к сердцу. В горле стоит ком и есть необходимость, чтобы расплакаться. Разреветься — громко, срываясь на крик. Он никогда не переносил походов на кладбище настолько плохо, как сейчас. Противно находиться в таких местах. С момента ее смерти. Она была вторым солнцем в его жизни, освещала путь, помогала, отдавала всю себя только ему. Единственному. Конечно, а кому еще? Ведь у нее был только он. Любимый и самый дорогой сердцу. Она защищала его, заботилась, когда надо, и когда не надо. Лезла в дела, считая, что обязательно сейчас поможет. Особенно в драках. Она же профи! Сразу видно, всех порвет, за свое чудо. — Папа… — Из страшных и тяжелых мыслей его вырывает дочка. Маленькая двухлетняя девочка, дергает его за два пальца, и то с трудом уместившиеся в крохотной ладошке. — Да, bonbon. Скоро уже пойдем домой. — Князь тепло улыбается девочке, и еще немного постояв около серой плиты, берет дочь на руки. Она тоже очень ее любила. *** — Она так тихо стояла около меня. Ничего не говорила, не крутилась как обычно… Просто стояла и все, смотрела куда-то в пустоту, с серьезным лицом. — Феликс сделал новый глоток чая и покачал головой на реакцию Алины, та просто подняла кончики губ вверх и тяжело вздохнула, вероятно хотела что-то ответить, но мужчина ее перебил. — Ты же знаешь у нее шило… Она обычно весь день как юла вертится, носится по всему дворцу и орет. Все няньки вешаются. А тут, еще утром это было, одна ко мне подошла и сказала: «А с Хельгой Феликсовной все хорошо? Она что-то тихая… Мы ее одели, причесали, накормили, и она за это время ни слова ни сказала. А потом пошла в свою комнату смотрела там в окно, целых пол часа.» Я ее потом как раз позвал с собой. — Князь, ваша дочь… Ваша маленькая копия. Вы тоже обычно целый день страдаете какой-то фигней. Это «шило» у вас семейное. Но когда происходит что-то серьезное, похороны или что-либо связанное с этим, или же некое официальное мероприятие, вы становитесь очень сдержанным, по крайней мере, мне так кажется. — Девушка тоже отпила из чашки, гладя на собеседника из-под опущенных ресниц. Тот, кажется, не собирался отвечать ей, так что она продолжила. — Хель такая же. Тоже серьезно относится к тому, что можно считать таковым… — Мужчина заторможено кивает в ответ. — А еще вы неделю разговариваете со всеми о смерти. Так что, неудивительно, что ваша дочь стала серьезнее. Она как никто другой умеет улавливать и понимать ваши настроения, поэтому ее реакция логична. — Когда стала такой умной, что учишь меня? — Фыркает он беззлобно, тут же глядя на часы. — Ну, и где? — Кто? — Жена моя любимая! — кривится Феликс. — И ваш муж. И моя ищейка. Ко мне хоть кто-то на годовщину смерти матери придет? — Восклицает он. А вот потому что. Мать умерла два года назад, через два месяца после рождения дочери. Он думал, с ума сойдет, ведь по сути, это был последний, еще и самый любимый, кровный родственник. Когда получил письмо, он плакал по-детски: отчаянно и громко, сильнее прижимаясь к Жене, а та… Совершенно не представляла как его успокоить, поэтому медленно гладила по голове и шептала, что это не конец, и все будет хорошо. Может быть если бы не это ужасное событие, супруги помирились бы намного позже. Он не говорил с девушкой с того момента, как она пришла в сознание. Точнее, он высказал ей все, что думает и замолчал. На полтора месяца. Девушка извинялась, пыталась по крайней мере. Но Феликсу было абсолютно все равно на все ее слова: она ведь чуть не угробила и себя и ребенка! Его ребенка! Когда через неделю после родов она смогла, наконец, подняться с кровати, решила посмотреть на дочь. Хель выглядела хорошо, но чем дольше Караулова смотрела на нее, тем лучше осознавала, что случилось. Князь видел, как Женя упала перед колыбелью на колени и заплакала, прося прощение у мирно спящей девочки. И он простил ее, но все равно, была какая-то страшная боль в груди, при виде княгини. Они избегали друг друга, ходили по разным коридорам, спали по краям кровати, ели в разное время. По очереди приходили в детскую… А потом: в одну из ночей Феликс не пришел в спальню, хотя дел у него никаких не было, да и не намечалось. Евгения дошла о его кабинета, там горел свет, но оказалось заперто. Девушка несколько раз стучала, прося открыть дверь, но никто ей не отвечал. Она открыла своим ключом, и пока проворачивала ключ в замке, услышала всхлип?.. Зайдя внутрь, увидела хаос. Разбросанные документы, разбитая чернильница и черное пятно от нее, тянущееся по дорогому паркету. Окна на распашку открыты, но все равно, даже при этом, пахнет табаком и алкоголем. Кокаин он бросил с рождением Хель. Девушка прошла по кабинету, она была босая, так что он хорошо слышал ее шаги. Сидел на подоконнике и курил, держа в руке какой-то листок. Она подошла к нему, не имея и малейшего представления, что же могло вызвать истерику, которых у него уже давно не случалось. «Она умерла. Мама…», он сказал это одними губами, повернувшись к Жене. Ее взгляд перестал быть холодным, сменившись растерянностью. А он смотрел на нее вроде спокойно, но как-то странно. Он смотрел на нее так перед приговором… Беспомощно. В мгновенье она притянула его к себе, хотя успокоить, а он… громко разревелся, впиваясь пальцами в ее худые плечи. Орал и скулил. Умолял сказать, что все это не по-настоящему, что можно как-то вернуть все как было до этого. Но к сожалению, не получал того ответа, коего желал. Слышал в ответ: «Мне жаль, родной. Мне очень жаль…» и тихий глухой стук, ее слезы капали ему на плечо. — Любимый! — Женя с криком, распахнула двери в уютную гостиную (как раз здесь он сделал ей предложение). Подняв руки с двумя…хозяйственными сумками? — Женя… Это еще что такое? В руках у тебя… — Я подумала, тебе захочется сегодня безмерно грустить, поэтому купила твой любимый купажированный виски! — Весело оповестила она, ставя сумки на стол. — Восемь бутылок, князь… — В гостиную зашел Руневский, сразу подойдя к Алине. Они тоже уже два года вместе, но в отличии от Юсуповых, решили повременить с потомством. Некогда сейчас, да и хотелось сначала просто пожить вдвоем. Но… Так случилось… В общем-то как и с Женей: случайность. Сначала, она думала это из-за стресса или же стресс с месячными, но врач подтвердил третью догадку. Беременна. Уже три дня пытается сказать Саше, но обрывается на полуслове и переводит тему. Как сказал вездесущий князь, зараза! , но на самом деле просто очень наблюдательный и знающий… «Когда живот появиться, тогда и объясняться не нужно будет, а с твоими успехами!..» — Ну и что?.. — Быстро вытаскивая бутылки на стол, говорит Феликс. — Жалко, вам, что ли? — Ну, не знаю как многоуважаемому Руневскому, который смотрел, а мне… Жалко. Потому что я платил. — Да, вы что?! — Вскрикнула Евгения, ошарашенно смотря на Дашкова, пока муж не успел открыть рот. — Вам что, правда жалко двести сорок рублей начальству?! На алкашку? — Женя! Горе. Понимаешь? Горе, — не радость. — Феликсу смешно, но кажется, что так не должно быть. Это же неправильно. Смеяться, когда кто-то умер. Нелогично. Хотя… На свадьбе, вот, плачут. Этим вечером, по-грустить так и не удалось (только ночью), он был слишком занят вопросами супруги о его хороших воспоминаниях, коих оказалось так много, что говорили они об этом до часу ночи. Руневские, так же как и Дашков, ушли около десяти вечера, оставив супругов наедине. Евгения по-максимуму пыталась отвлечь князя от плохих мыслей, уточняя сотни разнообразных, иногда, совершенно лишних деталей, ведь они ей были ненужны. Она понимала его с полуслова, периодически с полузвука, а бывало и с идиотского подмигивания. Так что, вряд ли ей понадобились бы эти уточнения, если бы не он. Феликс, глубоко в душе, все не отошел от того чудовищного состояния, в коем находился, прочтя письмо, поэтому пока девушка задавала ему миллионы вопросов, ему некогда было задуматься, зачем ей это нужно. Слыша новый вопрос, он тут же старался ответить как можно более развернуто, видя неподдельный интерес в изумрудных глазах напротив. А то что к деталям это не имеет ни малейшего отношения, — только к его самочувствию, ему необязательно было знать. Ложась, они продолжили говорить, и проболтали еще несколько часов, а когда увидели наконец сколько времени, решили все-таки спать. — Почему ты не даешь мне плакать? Мне ведь больно… — Сидя в кровати, спрашивает он. Взгляд падает на девушку и ее руки, разглаживающие одеяло у себя на коленях. — Тяжело видеть тебя грустным. — Выдохнула Женя, натянуто улыбнувшись мужу. — Плачь, если хочешь, милый. Я никому не скажу. Иди сюда, ко мне… — Он медленно положил голову на ее колени, громко всхлипнув. — Почему она умерла?.. — Все смертны, любимый. Нет ни одного, человека, животного, вампира… Кого угодно… Кто смог бы выжить. Жизнь заканчивается смертью всегда, здесь нет исключений, боюсь это единственно точный закон во вселенной. Все когда-то покинут этот мир. Я… Ты… Наши друзья и знакомые, люди, проходящие мимо нас на улице… Каждое живое, да и неживое… Смертно.